Не бывшая. Живая - Виолетта Весна

— Мам, можно вопрос?

Анна подняла глаза от ноутбука.

— Смотря какой.

— Страшный.

— Тогда, конечно, можно.

Лиза села напротив, поджала под себя ногу и долго молчала, как будто примеряла слова, прежде чем выпустить их в воздух.

— Ты счастливая?

Анна закрыла ноутбук.

Вопрос был не детский и не взрослый. Он был точный — а потому трудный. Счастье казалось слишком большим словом для того, что с ней происходило теперь. Она не жила в восторге, не просыпалась с музыкой внутри, не была избавлена от памяти, боли, усталости, страхов. Но и прежней женщины, задыхающейся в собственной удобности, уже не было.

— Нет, — честно сказала она. Потом улыбнулась. — Но я стала ближе к себе. А это, по-моему, важнее.

Лиза задумалась.

— Это как?

Анна посмотрела в открытое окно, где на ветру шевелилась занавеска.

— Как будто раньше я всё время жила боком. Не прямо. Не целиком. Всё время под кого-то. А теперь понемногу учусь стоять в своей жизни нормально.

Дочь кивнула и взяла дольку яблока.

— Мне кажется, это заметно.

— Правда?

— Да. Ты раньше всё время как будто извинялась, даже когда просто сидела на кухне.

Анна тихо рассмеялась.

— Очень неприятно, когда тебя так хорошо читают.

— Это потому, что я твоя дочь, — серьёзно сказала Лиза. Потом добавила, чуть смутившись: — И потому что сейчас ты мне нравишься больше.

От этих слов у Анны кольнуло в груди — не болью, а чем-то тёплым, почти благодарным.

— Даже когда я заставляю тебя учить алгебру?

— Не перегибай.

Они обе улыбнулись.

Через несколько дней Артём позвал её посмотреть двор, который его команда только что закончила перестраивать. Не как свидание. И не только по работе. Что-то промежуточное, взрослое, не требующее немедленных определений. Анна пришла к назначенному месту к вечеру. Во дворе было много света, скамейки стояли не для отчёта, а так, будто на них действительно можно было сидеть, по дорожкам катались дети, у стены дома посадили молодые кусты гортензии. Артём рассказывал о пространстве спокойно, без желания блеснуть. Он говорил о том, как важно, чтобы человеку было не стыдно жить в своём дворе, не страшно стареть, не одиноко идти домой вечером. И Анна слушала его не только как архитектора.

— Ты всё время думаешь о доме, — сказала она, когда они вышли к арке.

Артём пожал плечами.

— Наверное, потому что слишком много людей живут в местах, где их как будто заранее не ждали.

Она посмотрела на него.

— Это только про здания?

Он чуть улыбнулся.

— Нет.

Они остановились у старого кирпичного фасада, ещё тёплого от дневного солнца. Где-то рядом смеялись дети, хлопала дверь подъезда, в окнах зажигался свет. В этом вечере не было ничего громкого, ничего обещающего вечную любовь, ничего такого, ради чего женщины потом годами терпят плохую жизнь. Только близость, в которой никто не торопил и не требовал.

— Я не знаю, что у меня сейчас есть для будущего, — сказала Анна, удивившись собственной откровенности. — Кроме честности.

Артём посмотрел на неё спокойно, без тени жалости.

— Этого много.

Она кивнула. И впервые за долгое время не испугалась, что не может предложить миру ничего более блестящего, чем честность и своё настоящее, ещё не до конца зажившее лицо.

Домой она вернулась уже в сумерках. В кухне горела та самая мягкая лампа, которую притащила Лиза. Дочь сидела на полу в наушниках и раскрашивала что-то в тетради.

— Ты где была? — спросила она, не поднимая головы.

— Смотрела один двор.

— М-м. С тем мужчиной?

Анна поставила сумку на стул.

— С Артёмом.

Лиза всё-таки подняла глаза и внимательно посмотрела на мать.

— И как он?

Анна задумалась.

— Спокойный.

— Это хорошо?

— Для меня — да.

Лиза кивнула так, словно сверяла этот ответ с чем-то внутри себя.

— Ладно. Только не влюбляйся в дураков, пожалуйста. Я уже устала.

Анна рассмеялась — тихо, по-настоящему.

— Приму к сведению.

Позднее, когда дочь ушла спать, она осталась одна на кухне. Села за стол, положила руки вокруг тёплой чашки и посмотрела в окно. Был почти тот же час, что в ту первую страшную ночь, когда Игорь произнёс