Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

— Никак, боишься меня? — пошла к нему, да медленно, будто крадучись.

— А то нет? Глянь на себя, косы разметались, из глаз искры. Вот теперь и подумалось, вдруг ты не Раска вовсе, а кикимора из обоза. Перекинулась в ясноглазую и ходишь вкруг меня, заманиваешь в навье болото, — Хельги врал, как дышал: уница красой светилась, да такой, что и ослепнуть недолго.

— На себя погляди, — нахмурилась, пригладила волоса, что выбились из косы.

— Лучше ты смотри, — отговорился Хельги.

Сам же любовался пригожей, жалея, в который раз, что дал зарок Ньялу, тем и запечатал себе рот. Просил Ладу Пресветлую, чтоб заметила Раска, как он смотрит на нее, услыхала, как горячо стучит его сердце и рвется ей навстречу.

— Олежка, пойдем. Рыби свежей охота. Да и ты оголодал, знаю. Я б ее уварила, да сольцей, да с травками. А хочешь, спеку? Меня подружка учила, рыби надо в ямку закопать…

— Уймись, прошу. Так обсказываешь, аж рыбой печеной запахло. Раска, в воду не лезь, студеная. Сам наловлю. Ступай к кострищу, разгреби золы. Инако до вечера огня не добудем, вымокло все.

— Олежка, и я хочу, — смотрела жалобно, вроде как, упрашивала. — И ничего не студеная. А я быстренько, только Ньялову рубаху прихвачу.

— Чего сразу Ньялову? Чем моя хуже? — Тихий принялся скидывать одежку.

— Ньялова удачливая! Утресь вон сколь в нее наловила!

Раска кинулась за рубахой, вынула из нее прежний улов и вборзе вернулась обратно:

— Я вон туда, — указала пальцем. — Плещется, меня поджидает.

Скинула опояску, поневу, закатала рукава и бросилась в реку.

Хельги поглядел на оставленную одежку, на Раску, и вздохнул тяжко. Послед решил позабыть обо всем и радоваться тому, чем день одарил: ясноглазая рядом, Ньял далече, солнце припекает и рыби в реке много.

Возились долго, захолодали, но и уловом себя порадовали. Промеж того насмеялись до помутнения в глазах: у Тихого едва язык не заболел от болтовни, да и Раска в долгу не оставалась.

Выбрались из воды и снова обрадовались: солнце жгучее подсушило мокрую землицу, жаром окатило. Согрелись быстро, высохли скоро, да и занялись рыбой. Сработали дружно, будто думали об одном, и вскоре уселись возле костерка, угостились Раскиной стряпней.

— Еще? — уница протягивала рыби печеной.

— Тресну, но съем, — отвечал Хельги. — Раска, теперь уж и я задумался взять тебя в жены. Будешь так кормить, всю живь любить стану. Веришь?

— И так накормлю, Олежка. Для этого и женой быть не надо. Ты глаза раскрыл, тебе благо.

Тихому осталось лишь вздохнуть и обругать язык свой долгий.

— Да и тяжко за тобой будет, — вздохнула Раска.

— Это почему? — Хельги выронил рыбий хвост из рук, осерьезнел, подобрался.

— Ты дружинный, стало быть, всякий день ждать дурных вестей. Еще и кровнику помстить хочешь, — она голову подняла и в глаза ему заглянула.

Тихий вздрогнул: по хребту морозцем прошлось, по рукам — мурашками. Взор Раскин и печален был, и тревогой полон.

— А это тут причем? — брови свел к переносью. — В моих десятках почитай все мужи семейные. А что до кровной мести, так не я первый и не я последний.

— Олежка, и так живь коротка, надо ли…

Тихий не дал ей договорить, озлобился и кулаки сжал накрепко:

— То моя беда, мой ответ и моя кровь. Надо, не надо, я совета не просил. Одно скажу, пока жив Буеслав Петел, отрады мне не видать. И об том боле не говори со мной. Разумела?

— Олежка, так я об тебе…

— Что обо мне? Тревожишься? Напрасно, я не калека, не мухрый, — взор на нее кинул не так, чтоб добрый.

Потом глядел, как Раска вздрагивает и отодвигается от него. Разумел, что пугает ее, но на своем стоял крепко: уговоров о кровной мести от ближников наслушался, насытился ими по горло.

— Ты меня взглядом-то не жги, пуганая я, — уница вскочила. — Вон ты каков, а с виду потешник, балагур. Нычне вижу, что вой.

— А коли видишь, так разуметь должна, что обидчик от меня не скроется, везде найду, — Хельги встал и поглядел на Раску сверху вниз.

Она отступила на шажок, другой, потом уж и сама нахмурилась:

— Мало тебе крови? Еще надо? Хельги, ты ворога накажешь, а его дети — тебя, и наново по кругу. Того хочешь? Давай, лютуй, плоди сирот и мертвяков, бездоль отцов и матерей.

— Вон как, — прошипел. — Меня не спросив, обездолили! Я пожалеть должон⁈ Буеслав Петел кровью умоется, за все ответит! Всю весь мою вырезал, всю! Никого не пощадил! Ты видала, как брюхатую бабу секут насмерть, а дитя нарождённое в ней еще шевелится⁈ Ты знаешь, как стариков беспомощных рубят с двух рук⁈

— Сам так хочешь⁈ Рубить с двух рук⁈ Ступай, лютуй! Не ты первый, не ты последний! — отвернулась и принялась собирать недоеденное.

Хельги, злой до алой пелены перед глазами, глядел на уницу, все разуметь не мог, с чего больно так, с чего худо. Послед ушел от костра, да треснул кулаком по сосне, раскровянил пальцы.

К шалашу вернулся много время спустя, когда унялась лютая злоба. Хотел обсказать Раске обо всем, чтоб разумела его боль, его горечь. Но не смог, знал, что от мести своей не отвернется, не оставит задуманного.

Оглядел шалаш, кострище, приметил, что Раска собрала снедь, прополоскала Ньялову рубаху и кинула ее сушиться на сук. Вот то и подломило:

— Надо же, об одежке его позаботилась, а мне лишь брань, да взгляд колкий, — ворчал, пинал сапогом траву неповинную.

Хотел пойти к Раске, а она сама вышла навстречу из шалаша:

— Вернулся? Злобу унял иль взвил? Бежать от тебя, прятаться? — выговаривала.

Тихий не выдержал!

— Когда я тебя обижал⁈ Хоть пальцем тронул⁈

— А кто тебя знает, каков ты нынче⁈ — и она озлобилась. — Утресь потешал, а к полудню душить бросишься!

— Что⁈ — двинулся к ней.

— То! — она отскочила.

В тот миг раздался голос Ньяла, да издалека, да раскатисто:

— Живы⁈

Хельги обернулся, увидал кнорр варяжский: с него глядел северянин — и друг, и брат, и супротивник.

— Ньял! — Раска рукой взмахнула, улыбнулась так, что Хельги подурнело.

— Хей, красивая Раска! — варяг соскочил в воду и добрался до отмели.

— Быстро ты обернулся, друже, — Хельги стукнул Ньяла по плечу.

— Твой Ярун поймал кнорр в протоке, бежал через лес, чтобы рассказать мне обо всем. Посольская ладья ушла, а я понял, что вы уже здесь. Я торопился как мог, а теперь знаю, что торопился мало. Вы ругались очень громко, я услышал вас издалека. Раска, теперь могу увезти тебя,