Неизбежная тьма - Рейвен Вуд

выследить Михаила и резать его до тех пор, пока он не начнет молить о смерти. Но умоляющий взгляд Изабеллы останавливает меня. Она действительно не хочет ввязываться в нашу войну с Петровыми. И я тоже не хочу втягивать ее в это и делать мишенью.

— Хорошо, — выдавливаю я из себя. — Я оставлю это. Если... — Начинаю я, подчеркивая весьма условный характер этой сделки: — Ты хотя бы позволишь мне залатать рану.

Она закатывает глаза, и в этом действии смешиваются и раздражение, и веселье.

— Ладно. — Затем она дергает подбородком в сторону кухни. — Аптечка в шкафчике под раковиной.

Кивнув ей, я возвращаюсь и закрываю входную дверь, а затем иду к указанному ею шкафчику. Мне даже не нужно искать аптечку. Она прямо там, сбоку. Это одна из тех обычных домашних аптечек, которые есть у людей. А не обширная аптечка, подходящая для тайного убийцы, которую, я уверен, она припрятала где-то в другом месте. Я достаю ее, закрываю дверцу шкафчика и выпрямляюсь.

Когда я снова поворачиваюсь к Изабелле, она просто сидит на диване и наблюдает за мной. Мой взгляд опускается к обтягивающей черной футболке, которая на ней надета.

— Тебе нужно снять футболку, — говорю я, и мои слова звучат немного неуверенно.

Она опускает взгляд на свое тело, после чего снова смотрит мне в глаза, и, клянусь, ее щеки заливает румянец.

— О. Точно.

Схватившись за подол футболки, она стягивает ее через голову. Затем она складывает ее и кладет на светлый деревянный столик перед диваном. Я знаю, что не должен этого делать, что это принесет только неприятности, но я снова скольжу взглядом по ее телу.

Теперь на ней только черный кружевной бюстгальтер и джинсовые шорты, которые едва прикрывают верхнюю часть ее бедер. Кровь приливает к моему члену. Изгиб ее груди в этом лифчике в сочетании с ее подтянутыми плечами и ногами делает ее тело идеальным сочетанием нежности и твердости.

Я мысленно даю себе пощечину. Сосредоточься, блять.

На этот раз я вижу, что румянец на ее щеках становится еще ярче.

Черт, неужели у меня на лице отразилось хоть что-то из этого?

Однако, прежде чем я успеваю это понять, Изабелла меняет позу на диване, поворачиваясь ко мне спиной. Я сажусь на белую подушку рядом с ней. Положив аптечку на низкий столик перед собой, я поворачиваюсь и изучаю порез на ее лопатке.

Это очень неглубокий порез, и он уже почти перестал кровоточить, но при виде него меня все еще охватывает ярость. Все, чего я хочу, — это выследить Михаила и заставить его заплатить в десятикратном размере за каждую пролитую им каплю крови. Но я не могу. Иначе снова поставлю Изабеллу на линию огня.

Что-то внутри моей груди сжимается.

Вот почему я никого не подпускаю к себе слишком близко. Вот почему я боюсь этого.

Потому что все, кто находится рядом со мной, всегда в итоге страдают.

Сначала это был Илай.

Мое сердце чуть не разрывается от одной только мысли об этом.

Илай. Мой брат во всех отношениях, хотя и не по крови. Мы выросли вместе, попадая в разные передряги, из которых всегда вместе находили выход.

Это были обычные выходные. Он ночевал у нас, в моей комнате, потому что я уже вырубился на кровати, на которой он обычно спит. А потом пришли они. Похитители, которые пришли за мной, но вместо этого забрали его. Они держали его в плену, пытали и унижали до тех пор, пока у него не помутился рассудок. И это должен был быть я. Это, блять, должен был быть я!

А через несколько лет после этого пришли убийцы. Они убили моих родителей, но оставили меня в живых.

И теперь Петровы набросились на Изабеллу только потому, что я пригласил ее посидеть за нашим столиком во время обеда.

Все вокруг меня страдают. Из-за того, кем я являюсь, близкие мне люди всегда будут в опасности. Вот почему я никогда не смогу втянуть кого-то еще, кого-то нормального, в свой чертов мир.

— Все так плохо, да? — Говорит Изабелла. — Черт возьми, если бы я знала, что умру сегодня, я бы написала завещание. Но, увы, теперь, полагаю, уже слишком поздно.

Ее шутливые слова вырывают меня из моих мрачных мыслей, и я усмехаюсь.

— Ладно, успокойся, всезнайка.

Она ничего не говорит, но, клянусь, даже сидя ко мне спиной, я чувствую ее улыбку.

В аптечке все шуршит и звякает, когда я достаю маленький флакончик с антисептиком и вату. Налив на вату немного жидкости, я прикладываю ее к ране.

Из-за этого может возникнуть жжение, но Изабелла даже не вздрагивает. Она никак не реагирует.

Словно осознав это, она резко вдыхает сквозь стиснутые зубы, хотя это происходит на две секунды позже. Я не комментирую это.

Вместо этого во мне вспыхивают боль и гнев, когда я смотрю на старые шрамы и следы от ожогов на ее теле. Если я когда-нибудь доберусь до того, кто сделал это с ней...

— Там должны быть пластыри или что-то в этом роде, — говорит Изабелла.

Я заканчиваю вытирать засохшую кровь, а затем роюсь в аптечке, пока не нахожу достаточно большой пластырь.

Несмотря на то, что ее волосы доходят только до плеч, я ловлю себя на том, что провожу пальцами по ним. По ее телу пробегает дрожь, когда мои пальцы нежно касаются ее кожи. Я знаю, что это глупо и опасно, но все равно не тороплюсь убирать ее волосы в сторону. Затем я провожу пальцами по ее лопаткам, направляясь к ране.

Наклеив пластырь, я провожу пальцами по его краям. Чтобы убедиться, что он надежно закреплен. И еще потому, что я пока не могу заставить себя убрать руки. Совершенно ошеломленный, я провожу пальцами по краю ее лопатки, прежде чем провести ими вниз по позвоночнику.

Ее кожа вздрагивает от моего прикосновения.

Я сглатываю. С трудом.

Блять, что же такого есть в этой чертовой убийце, что заставляет меня отбросить всякую осторожность и логику на ветер?

Она — враг, и я пытаюсь заставить ее рассказать мне то, что хочу знать. Не более того.

Она опасна.

Чертовски опасна.

И все же, все, чего я хочу, — это провести руками по ее телу, попробовать на вкус ее лживые губы и услышать, как она произносит мое имя, пока я извлекаю удовольствие из ее восхитительного тела.

Почему она так на меня влияет?

Почему благодаря ей я чувствую себя менее опустошенным? Почему благодаря ей я чувствую