Таро на троих - Анна Есина

мелкая мозаичная плитка. В центре стоял массивный стол-остров с мраморной столешницей, над которым висела кованая люстра в форме венка из переплетённых ветвей — в её «листьях» скрывались матовые стеклянные плафоны, излучавшие мягкий, рассеянный свет. Высокие окна были плотно зашторены, а вместо подоконников — дополнительные столешницы. Под деревянными фасадами незаметно разместились современные приборы: индукционная плита с сенсорным управлением, встроенный пароконвектомат, холодильник с зеркальной дверцей; на одной из поверхностей остывала кофемашина с погасшим дисплеем, рядом стояла компактная соковыжималка из матовой стали.

Зар сидел на высоком барном стуле рядом с кухонным островом и задумчиво крутил в руках кружку с ароматным глинтвейном. При моём появлении он улыбнулся и жестом пригласил занять место напротив.

— А Тёма?

— Отправился спать. Он у нас по натуре жаворонок, а я — глубокая сова.

— Как и я.

— Угощайся, — он придвинул ко мне вторую кружку, над которой ещё курился дымок. — Ничего, если мы перейдём на «ты»?

— Если вам... то есть тебе так будет комфортно. Ещё раз спасибо за то, что приютили. То есть приютил.

Я отчего-то нервничала. Смотрела на его длинные пальцы, ласкающие ручку кружки, и думала о каких-то откровенно глупых вещах. Мне понравились его руки: ухоженные, с аккуратно обстриженными ногтями. Ровные длинные пальцы.

— Не стоит благодарности. Дом большой, всем места хватит. Темир сказал, ты потеряла всё.

— Да, теперь я официальный бомж без роду, племени и документов. На восстановление наверняка уйдут годы и километры нервов. — Новый глоток бодрящего напитка развязал язык, и я принялась плакаться абсолютно постороннему человеку. — Но жальче всего фотографии. Вся история семьи пошла прахом. Память о маме и бабушке.

— Их больше нет в твоей жизни?

Помотала головой. Всхлипнула, но слёзы сдержала, хотя что-то изнутри так и подбивало припасть к широкой мужской груди и как следует прорыдаться.

И тут во мне заговорил глинтвейн:

— Знаешь, я часто задаюсь вопросом: откуда во мне эта привычка всё держать в себе? Наверное, с тех самых пор, как осталась совсем одна — по-настоящему одна, несмотря на то что где-то там есть сестра.

Мама… Она пахла шаурмой — не смешно, нет, это был её запах, её жизнь. Она вставала в пять утра, чтобы к открытию рынка всё было готово: мясо на вертеле, свежие овощи, фирменный соус. Руки у неё всегда были в мелких порезах — то от ножа, то от тёрки, а на запястье — старый браслет из бусин, который она никогда не снимала. Говорила, что он «на удачу». Удача ей была нужна — она в одиночку тянула нас с бабушкой, крутилась как белка в колесе, улыбалась покупателям, а по вечерам падала на диван и шептала: «Ну всё, завтра точно отдохну…» Завтра никогда не наступало.

Бабушка… Ох, бабушка! Вечная война с соседями: то ей показалось, что они слишком громко включают телевизор, то мусор не туда выкинули, то смотрят косо. Кричала, хлопала дверьми, грозилась жаловаться в ЖЭК. А потом, когда никто не видел, тайком оставляла им на пороге банки с вареньем — мол, «пусть возьмут, им нужнее».

Два характера, две судьбы — и обе ушли. Мама — от внезапного инфаркта, прямо у прилавка. Бабушка — ровно через год, будто не смогла жить без своей вечной «мишени» для споров.

— Сколько тебе было на тот момент?

— Восемнадцать, я только-только окончила первый курс. После второго ушла бабушка.

Отца я вовсе не знала. Мама никогда о нём не говорила. Только однажды, пьяная от усталости, бросила: «Он бы тебя не потянул. И меня не потянул». Вот и весь разговор.

Уже позже, после похорон и поминок, я вдруг поняла: никто не придёт, не обнимет, не скажет «всё будет хорошо». Есть сестра, да. Старшая. Но я помню, как она всегда морщилась, когда я приходила к ней с проблемами. «Опять ты со своими слезами», — говорила. Она поможет, конечно, если попросить. Но с таким видом, будто я её обременяю. И каждый раз после её «помощи» остаётся ощущение, что я ещё и виновата осталась.

Поэтому я и не подумала обратиться к ней, когда прижало. А Тёмка, наоборот... Вы с ним ладите?

— В большинстве случаев — да. Если вопрос не касается женщин.

Я встрепенулась. С ужасом осознала, что приговорила целых две кружки хмельного напитка, и поймала себя на лёгком головокружении.

— Я, пожалуй, отправлюсь спать. Усталость, стресс и алкоголь — очень плохое сочетание.

— Я провожу, — живо откликнулся Зар и помог мне спуститься с высокого стула.

На мгновение его руки оказались на моей талии, а мои повисли на сильных плечах. Лица разделяло не более сантиметра. Во рту пересохло. Вспомнилось, что на мне совсем нет белья, и бёдра ласкает воздух, напитанный ароматами пряностей.

— У тебя очень красивые глаза, Станислава. И невероятно изящные губы.

Глупо заморгала, отстранилась. Зар без лишних слов выпустил меня и решительно зашагал впереди, показывая дорогу к спальне. Пока поднимались по лестнице, в поле зрения мелькал его крепкий зад, обтянутый чёрной тканью домашних брюк. Я старалась не смотреть, но получалось не очень. Слишком манящей казалась эта часть его тела. Руки сами тянулись пощупать, да заодно проверить, такая ли она упругая на ощупь.

У двери в спальню Зар остановился, пропуская меня вперёд, опустил ручку вниз, потом резко передумал и рванул меня на себя.

— Сил нет держаться, Станислава, — рыкнул мне в лицо, со всей дури впечатал меня в стену, обездвижил своим телом и набросился на губы.

Он не целовал. Обгладывал, вылизывал, завладевал моим ртом. Тут же запустил под халат обе руки. Одной ухватил за бедро и, царапая кожу, двинулся вверх под тканью футболки, а другую втиснул между ног и протолкнул внутрь сразу два пальца. Я только сейчас заметила, как возбудилась. То ли алкоголь спутал все карты, то ли меня, как полоумную, замыкало на принуждении, однако всё происходящее рёвом отдавалось в ушах и кипятило кровь.

Я сопротивлялась лишь мысленно, потом в мозгу щёлкнуло некое узнавание, и меня скрутило в приступе возбуждения. Раскрыла губы и позволила ему хозяйничать у себя во рту. Потираться о мой язык, прикусывать нижнюю губу, хрипло вбивать в меня своё обжигающее дыхание.

— Ты возненавидишь меня, если возьму тебя впервые прямо в коридоре, да?

Пальцы, что двигались во мне ритмично и жёстко, требовали ответить отрицательно. Разум вообще снял с себя всю ответственность. Так что промычала что-то нечленораздельное и припала губами к его шее, слизывая мельчайшие капли сводящего с ума запаха. От него исходил неповторимый, почти мистический аромат — словно