Монетка на удачу - Ханна Рио

Все, чего я хочу, все, на что я могу надеяться в этот момент, — чтобы моя мать была рада за меня.

Я почти у ее квартиры, и тревога растет с каждой секундой.

Резкий глоток воздуха, который я делаю, растягивает ребра. Я задерживаю его внутри, позволяя дискомфорту сфокусировать мысли. Мое тело кричит, требуя выдохнуть, но я жду. Только когда начинает кружиться голова, я позволяю воздуху выскользнуть, медленно покидая тело.

— Ты справишься, — говорю я себе, паркуясь на улице под ее домом. Дверь громко хлопает, когда я захлопываю ее, и я подпрыгиваю. — Господи, Миша. Ты такая напряженная, что сама себя пугаешь. — усмехаюсь я.

Я смотрю вверх, на ее окно, и вижу ее, стоящую там, смотрящую вниз на улицу. Она машет рукой — крошечная точка вдалеке. Я улыбаюсь и машу ей в ответ, затем захожу внутрь, чтобы вызвать лифт.

— Привет, мам. — Мои руки крепко сжимают ее в объятиях.

Она обхватывает меня за талию и обнимает в ответ, крепче обычного. Я чувствую исходящее от нее беспокойство.

— Я готовлю нам лазанью на ланч. — говорит она, вводя меня внутрь и закрывая за мной дверь.

— О, здорово, я скучала по твоей стряпне.

— Ты должна навещать меня чаще — тогда бы не приходилось скучать. — строго замечает она.

Я драматично закатываю глаза, показывая свое раздражение.

Она смеется.

Я иду за мамой на кухню, где она накидывает фартук через голову и завязывает его сзади на тонкой талии.

— Пахнет так вкусно. — говорю я, забираясь на высокий стул, который выдвигаю из-под кухонной стойки.

— Милая, давай не будем ходить вокруг да около того, что нужно сказать — я очень волнуюсь из-за этой помолвки. Ты даже не узнала мужчину как следует. Я ничего о нем не знаю. Это слишком скоро.

Моя челюсть на секунду крепко сжимается, и я делаю медленный вдох, прежде чем ответить.

— Мам, я никогда не верила в сказки. Я слишком упряма для этой ерунды. Слишком приземленная и здравомыслящая. Ты воспитала меня так, чтобы я была гиперосознанна ко всему, что может пойти не так — к тому, чего нужно остерегаться — понимаешь?

Она кивает, морща нос.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя ужасной матерью. — фыркает она.

— Нет, вовсе нет. Ты самая лучшая мать, о которой я только могла мечтать. Я пытаюсь сказать, что ты научила меня видеть в людях плохое, чтобы они не могли это скрыть. Ты научила меня видеть их игры, их жизни и всю их чушь...

Она начинает понимать.

— Хорошо... — медленно говорит она.

— Так что — да, я знаю его недолго, но мы очень близки, и я знаю его тьму так же хорошо, как и его свет. Ему больше нечего скрывать от меня. Я знаю, кто он, и я все равно люблю его, и он знает, кто я, и все равно любит меня. Мам, я действительно счастлива.

Она долго молчит, аккуратно выкладывая листы лазаньи в стеклянную форму и промазывая слои фарша между ними. Я наблюдаю за ней и позволяю ей думать, жду, стараясь быть терпеливой.

Спустя долгое время она поворачивает ко мне голову.

— А как же твоя работа? Ты сохранишь ее у той пары, за чьим домом ты присматриваешь?

Волна напряжения пробегает по мне.

Сейчас не время рассказывать ей всю правду об этом. Одна битва за раз для этого дня. Я во всем признаюсь — что никакой пожилой пары не было, и это всегда был Винсент — после свадьбы.

— Нет, я не сохраню работу, потому что мой жених сделал мне безумный свадебный подарок. — ухмыляюсь я.

Она хмурит брови, поворачиваясь ко мне.

— Что это значит? Сохранение работы — это гарантия, которую ты не можешь позволить себе потерять. Что, если он захочет развода через год, и ты останешься на улице? Будь благоразумна, Миша.

Я хихикаю.

— Подожди, просто послушай, что я тебе расскажу.

Моя мать наклоняется к духовке, ставит туда лазанью, затем закрывает дверцу и поворачивается ко мне с неодобрением на лице.

— Хорошо. Я слушаю. — говорит она, уперев руку в бок.

Ее глаза широко раскрываются от шока, когда я объясняю про свадебный контракт. Она потеряла дар речи, в шоке, полностью и абсолютно не веря.

В конце моего рассказа она все еще просто смотрит на меня, как будто я придумала какую-то ерунду.

— Мам? — смеюсь я.

— Кто, черт возьми, этот мужчина? Чем он занимается?

— Он на пенсии. — я делаю глубокий вдох. — Раньше он был связан с мафией. — осторожно говорю я. Это было то, в чем я точно не собиралась ей лгать.

— О, нет, милая... — хнычет она.

— Он на пенсии, мам. Он больше не связан с этим. Тебе не о чем волноваться.

— Похоже, мне есть о чем волноваться… но… он оформляет эту недвижимость на твое имя? Не в совместную собственность. Только на тебя?

Я киваю.

Она кусает губу.

— Значит, у тебя будет надежный тыл… и ты сможешь уйти, если захочешь, и не беспокоиться о своем будущем.

— Да, я могу уйти, если захочу. Но, мам, я не захочу. Я люблю его. — смеюсь я, наконец чувствуя, что достучалась до нее, что перетягиваю ее на свою сторону.

Она закатывает глаза и в раздражении складывает кухонное полотенце. Она кладет его на стойку и начинает смеяться, разглаживая края. Это нервный, напряженный смех, но в нем уже чувствуется легкое принятие.

— Миша, ты сводишь меня с ума, ты же знаешь это? Но я просто доверюсь тебе на этот раз. Я действительно хочу, чтобы ты была счастлива. Это все, чего я когда-либо для тебя хотела.

Стул падает, когда я спрыгиваю с него так быстро, обегая стойку, чтобы обнять ее.

— Боже мой, я так счастлива. — кричу я, кружа ее.

Она смеется и пытается вывернуться.

— Ладно, ладно, успокойся. Тебе нужно показать мне фото этого мужчины. Я не могу впервые встретиться с женихом моей дочери и даже не знать, как он выглядит. — фыркает она.

Доставая телефон, я взволнованно говорю:

— Ты будешь ужинать с нами завтра вечером. Так ты сможешь познакомиться с ним до свадьбы. — бормочу я, пролистывая фотографии, которые сделала, когда мы были на острове, пытаясь найти ту, где мы не голые или не занимаемся неприличными вещами.

— Вот. — улыбаюсь я, вкладывая телефон ей в руки. — Это мой жених. — с гордостью говорю я.

Моя мать смотрит, совершенно застыв, не дыша.

Ее глаза широко раскрыты от ужаса, шока и ледяного страха.

Внезапно она делает вдох, но