Диагноз на двоих - Марисса Эллер

– Я не знаю, как объяснить то, что сейчас произошло, – в конце концов признаю я. – Но когда-нибудь я попробую.

Он все еще молчит, и мы просто сидим в тишине на моей подъездной дорожке.

– Ты не против? – спрашиваю я, боясь ответа.

– Нет. – Он снова смотрит на меня и пожимает плечами. – Все это звучит странно, но я не против.

Глава двадцать четвертая

Понедельник, 13 октября, 15:51

Папа: Ты уверена, что мне не нужно вернуться домой?

Айви: Да. Я справлюсь, если сегодня больше ничего не случится.

Когда мы с Кэролайн пришли из школы, мама уже была здесь. Ей стало плохо, и она вернулась домой. Она пылает так сильно, что не заметить невозможно. Ее привычная сыпь намного ярче, чем обычно, а руки, ноги и ступни невероятно опухли. Скорее всего, кровяное давление тоже зашкаливает. Хуже того, как только мы вошли, Кэролайн скрючилась от боли, сжимая живот, как будто ее ударили. И теперь я бегаю из комнаты в комнату, пытаясь заботиться о них обеих.

Все плохо. Красный уровень тревоги. Полная боевая готовность.

– Никто не видел мою бейсбольную сумку? – спрашивает Итан, крича через весь коридор.

– Она в гараже! – кричу я в ответ, а потом вспоминаю. У него сегодня матч. Папа на работе, а все, кто может его отвезти, в данный момент недееспособны.

Все, кроме меня.

Я бы могла его отвезти… Но тогда придется возвращаться домой в темноте, а я нервный водитель, который терпеть не может водить в темноте. Кроме того, я не могу сейчас оставить Кэролайн и маму.

Я вхожу в комнату Кэролайн со стаканом воды и таблеткой «Зофрана»[23]. Ее даже глотать не надо, что хорошо, потому что Кэролайн сейчас вряд ли сможет хоть что-то удержать в себе. Я кладу ладонь ей на лоб. Он не горячий.

– Наверное, ты все же съела что-то с глютеном. – Я отдаю ей воду и растворимую таблетку со вкусом клубники.

Кэролайн разглядывает пилюлю так, словно пытается определить ее генетический состав.

– Ох, черт, – говорит она.

– Что?

Кэролайн стонет.

– На биологии у меня сильно болел живот, и соседка по парте дала мне «Тайленол»[24]. Я так корчилась от боли, что даже не подумала проверить, есть ли там глютен. Это же ошибка новичка!

Она скручивается в плотный комок, поджав колени к груди, и я глажу ее по спине. Хронические заболевания вкупе с месячными то еще испытание.

Кэролайн встает и ковыляет в ванную. Я спешу назад в мамину комнату.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашиваю я.

Она укутана одеялами и грелками, но все еще выглядит печально.

– Я в порядке. Честно. Это просто обострение. Ты же знаешь, как это бывает. – Мама пытается улыбнуться, но ее улыбка больше похожа на гримасу. – Как у тебя день прошел?

Я даже не думала об этом, с тех пор как вернулась, но, честно говоря, прошел он так себе. (Такова жизнь больного ребенка в больной семье – иногда нет времени подумать о себе.)

– Если честно, паршиво. – На секунду я задумываюсь обо всем: о Рори, о торговом центре, о том, каково это – больше не чувствовать себя комфортно в школе. Я даже обедала в одиночестве. Печально.

Я падаю на мамину кровать и чувствую, как на руки и ноги наваливается усталость.

Нет. Мне еще разбираться с проблемами, делать домашку и готовить ужин. Я провожу рукой по волосам и еле сдерживаюсь, чтобы не вырвать клок.

– Я скоро вернусь. – Я пытаюсь улыбнуться, чтобы мама подумала, что у меня все под контролем.

Я захожу в свою комнату и закрываю за собой дверь. Достаю телефон из кармана, затем перекладываю его из одной руки в другую, не в состоянии стоять неподвижно. Говорить по телефону отвратительно. Один из принципов, на которых держится моя жизнь, – уклоняться от телефонных разговоров любой ценой. Я избегаю их, как чумы, а поскольку у меня ослабленный иммунитет, я по-настоящему пытаюсь избегать чумы.

Я грызу ноготь на большом пальце. Наконец набираю номер, затем подношу телефон к уху. Пытаюсь дышать в такт звонку: вдох, гудок, выдох, гудок. Когда он отвечает, я вдыхаю.

– Айви? – Он не здоровается. Его голос по большей части звучит удивленно.

Я облегченно выдыхаю. Чувство спокойствия, которое накрывает меня от звука его голоса, почти осязаемо, как будто я натягиваю на себя одеяло после тяжелого дня. Его голос теплый и безопасный и такой же успокаивающий, как голубые стены комнаты, в которой я сейчас нахожусь.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– Можно попросить тебя об огромном одолжении? – Желудок снова сжимается.

– Что случилось?

Я снова смотрю на часы. Может, уже слишком поздно. Может, он уже уехал.

– Можешь отвезти Итана на игру? Я знаю, что прошу в последний момент, и…

– Да, конечно. Скоро буду.

Ну само собой, вот так просто. Я снова выдыхаю с облегчением.

– Спасибо, – говорю я, стараясь вложить в слова как можно больше смысла. – Для меня это очень важно.

– Да нет проблем.

Я кладу трубку и иду на кухню, чтобы чем-то занять руки. Мне нужно почувствовать контроль над чем-то. Спустя пару минут передо мной целый контейнер овощей, а в руке – любимый нож. Я понятия не имею, что буду готовить, но все равно начинаю шинковать. Я полностью растворяюсь в ритме ножа, стучащего по разделочной доске, и чуть не пропускаю звонок в дверь.

– Итан, Грант приехал! – кричу я. Спустя мгновение я понимаю, что, наверное, не стоило этого делать – мама или Кэролайн могут спать.

Итан выбегает из своей комнаты в спортивной форме, таща за собой бейсбольную сумку.

– Не говори ничего странного, ладно? – говорю я, вытирая руки и направляясь к двери.

– Что это значит? – спрашивает Итан.

– Это значит, что я тебя знаю и ты можешь сказать что-нибудь странное.

Я открываю дверь прежде, чем успеваю отговорить себя от этого. Не могу сдержаться – я бросаюсь в объятья Гранта, даже не успев взглянуть на него. (Так что это вполне мог быть кто-то похожий на Гранта, кто его знает.) Я вдыхаю его запах и успокаиваюсь. Каким-то образом он именно тот тип спокойствия, который мне нужен.

– Ого, окей, – говорит он, кладя руки мне на спину. – Это было неожиданно.

– Фу, гадость. – Итан протискивается мимо нас и задевает мою ногу сумкой.

Грант смеется и слегка меня сжимает, но не отпускает. Я не против.

– Ты выглядишь… разбитой. Все нормально?

Я такая и есть, разбитая, как яйцо. День сегодня трудный. Вечер будет