Завоюй мое сердце - Юлия Крымова

Второй ящик оказывается на удивление пустым. Хотя нет, у самой дальней стенки лежит какая-то небольшая одинокая коробочка, в которых обычно и дарят зажигалки.

Прежде чем посмотреть что там, легонько трясу коробку и комната наполняется звуком похожим на тот, что издает детская погремушка. Однако внутри оказывается не игрушка, а небольшой серебряный крестик. Судя по всему, мужской, и я почти сразу закрываю крышку, чтобы убрать его обратно в стол.

За ребрами ощутимо покалывает, но разбираться что и почему, времени нет.

В третьем ящике, среди множества всякого барахла, я наконец нахожу коробок спичек и принимаюсь зажигать свечи. Делаю это оперативно, переживая, что с минуты на минуту Леша зайдет в квартиру.

Вот только пока его холостяцкая берлога превращается во что-то невероятно романтичное, мои мысли, то и дело, возвращаются к случайной находке.

Когда-то я дарила похожий крестик Андрею. Но хоронили мужа без него. Цепочку не нашли.

Конечно, это не может быть он. Я ведь покупала его в обычном ювелирном. Правда, с другой стороны, у Андрея специальная гравировка, которую я делала на заказ, чтобы был не как у всех.

Руки сами тянутся ко второму ящику, чтобы рассмотреть поближе Лешин. С виду он не просто похож, а как будто один в один. И у меня даже мурашки по спине пробегают от такого совпадения.

Переворачиваю обратной стороной, чтобы убедиться, что это все-таки не он.

«Всегда возвращайся» с трудом шевелятся мои губы.

Таких совпадений ведь не бывает? Или бывают? Чтобы дословно и даже шрифтом одинаковым написано?

Пальцы начинают мелко дрожать, и кусочек металла падает обратно в коробку.

В висках пульсирует.

Я… Мне срочно нужны объяснения, черт возьми! Иначе просто с ума сойду.

На дне коробки белый лист. Сложен в несколько раз, будто письмо.

Чужие письма читать нельзя. Никогда и ни за что. Но... Это исписано почерком моего мужа.

Вот его небрежная «Т», а вот своеобразная «Н» с завитушкой. Он часто мне писал и передавал послания с кем-то из раненых. И это, что сейчас выскользнет из рук, тоже предназначено мне.

«Нютик, странная такая штука — жизнь».

Андрей никогда не начинал с «привет» или «здравствуй». Смеялся, что так пишут только герои романов. Он же вел непрекращающийся монолог, рассказывая обо всем на свете. О своих буднях. О том, что первым делом сделает, когда придет домой. О том, что… что умирать страшно, но азарт почти всегда берет верх. В моменте тебе кажется это игрой. Что ты «сохранился» и в случае чего, есть шанс перемотать все обратно. Что тебе обязательно повезет, даже если не везло другим.

Пожалуй, этим Андрей и отличался. Чрезмерной любовью к риску и адреналину.

Помню, как однажды я попросила его никуда не уезжать, но он ответил, что на гражданке «сдохнет» быстрее, чем в горячей точке.

Всхлипываю, и когда мокрые капли кляксами расплываются на бумаге, понимаю, что плачу. А я ведь только первое предложение смогла прочесть.

— Ань, — окликает Леша, застыв в дверях.

Поднимаю на него взгляд, но ни звука выдавить не могу.

Сюрприз удался, да? Только для кого?

Леша выглядит таким же растерянным, как и я.

В глазах нет привычной решимости. И восторга от особенной атмосферы тоже нет. Он, кажется, вообще ничего не замечает. Смотрит только на меня. И так, будто на прицеле держит. Будто боится, что если хоть на секунду отведет взгляд, я сбегу.

В груди болит. Сдавливает обидой и ощущением, что меня предали.

— Ты с самого начала знал, кто я?

Господи. Только не молчи. Соври хоть что-нибудь. Я поверю. Честно.

— Разве это важно?

Мне важно, черт возьми! Важнее того, что делают у него личные вещи мои мужа? Важнее того, почему он их не отдал?

— Я не смог, Ань, — оправдываясь. — Должен был. Обещал ему. Но не смог. Веришь? Убивать людей могу, а отдать тебе гребанное письмо — нет.

Кадык на его шее дергается.

— Андрей был твоим сослуживцем, — не спрашиваю, а утверждаю, понимая, что пазл сложился. Леша ведь даже вздрагивает во сне, так же как мой муж. В первую ночь я подумала, что мне показалось. Но сегодня все повторилось. Те же невнятные бормотания, те же содрогания, словно от какого-то ужаса. Андрей говорил, что ему снится война. Леше, видимо, тоже.

— Я тебя люблю… — произносит вдруг с каким-то безумным отчаянием.

— Замолчи!

В любви не признаются, когда все рушится. Это не стоп-слово.

— Я тебя люблю, Ань.

— Тогда просто дай пройти! Выпусти меня, черт возьми!

Я толкаю в бок внушительную мужскую фигуру, что заполонила собой весь проход, но Леша даже не шелохнется. Смотрит на меня так… Как наверное, смотрят дети. Беспомощно. Но с какой-то неукротимой верой в чудо.

— Ань, — выдыхает, поддавшись вперед и заключая меня в объятия.

Так запросто притягивает к себе. Оплетает своими сильными руками мою талию. Дарит какое-то странное успокаивающее тепло.

На мгновение даже кажется, словно этими объятиями можно все решить. Стоит лишь попросить его прижать меня еще крепче. Обнимать и целовать, пока буря внутри не утихнет.

Пожалуйста, сделай так, чтобы я поверила...

Утыкаюсь носом в мужскую грудь и дышу. Прикрываю глаза, стараясь не дать эмоциям взять верх. Нужно просто успокоиться. Сосчитать до ста и обратно. Хотя если понадобится я и до миллиона смогу. Это же не сложно. Всего-то перебирать в уме числа. Один. Два. Три.

Чувствую, как начинает кружиться голова. Это от запаха ванили, что разливается по комнате благодаря десятку аромасвечей? Наверное, нужно выбраться на воздух. Пока я еще способна хоть что-то соображать. Мне надо прочитать письмо. Надо побыть наедине с собой. Вот только Леша всем своим видом дает понять, что не собирается отпускать. Кажется, он мысленно пристегивает меня к батарее и готовится пытать, пока не услышит ответных признаний.

— Я тебя люблю! — снова повторяет одновременно с тем, как я говорю:

— Я хочу уйти!

От моих слов он дергается как от пощечины. Его скулы становятся острее, словно Леша так крепко сжал челюсть, что зубы вот-вот посыплются.

— Пожалуйста… — прошу я.

Голос дрожит от напряжения, но парень напротив уже будто и не слышит. Он коротко ругается себе под нос, а затем делает то, что окончательно и безвозвратно убивает «нас».

Выхватив из моих рук письмо, Леша подносит его к свече. И, прежде чем мои глаза в ужасе раскрываются, бумага вспыхивает пламенем.