Я тебя чувствую - Валентина Торкья

Я убираю лезвие в ящик комода. На руке остается лишь тонкая красная полоска. Она скоро исчезнет. Единственная отметина, которую я хочу видеть на своей руке, – это татуировка в виде знака бесконечности.

Я вдруг чувствую себя очень сильной. Я хочу быть хозяином своей жизни и своего будущего. Вместе с Эдо. Он спас меня, и теперь я хочу сделать то же самое для него.

Я беру комп и начинаю искать.

Я ищу центры, в которых изучают его абсурдную болезнь. Ищу другие случаи заболевания. Вижу ужасные фотографии, читаю слезные статьи. Я не знаю, что я ищу, но продолжаю искать.

Я ищу несколько дней.

Я никогда не спрашивала его о болезни, я просто смеялась над ним, не понимая, что делаю. Не понимая, что стала для него опасна.

Я ищу несколько дней. И нахожу.

В воскресенье, в 1:30 ночи.

Недолго думая, я начинаю записывать. Потом все распечатываю, складываю листы вчетверо и пакую в квадратный конверт.

Я проверяю часы посещений Сан-Раффаэле и ставлю будильник на телефоне.

В понедельник вечером я впервые в жизни приду вовремя.

Эдоардо Маркони

34

Белая палата точно такая, какой я ее помню с детства.

Мягкая кровать. На стене висит телевизор с плоским экраном последней модели. На тумбочке рядом с кроватью лежит контроллер для игровой приставки.

У меня снова «белые каникулы», которые я так любил в детстве.

Задернутые шторы скрывают оживленную улицу на окраине Милана. Но до меня все равно доносится фырканье автобусов и гудки автомобилей. Зеленая тень деревьев рисует на светлом полу арабески из света.

К моей руке прикреплена капельница, а из живота тянется трубка. Из моего организма выводят инфицированные жидкости. Меня окружают провода, приборы и трубки, издающие булькающие и гудящие звуки. Я чувствую себя как Человек-паук, попавший в собственную паутину.

Дверь из березового дерева открывается, и отец протягивает мне напиток, купленный в баре внизу. Апельсиновый фреш.

Я качаю головой, и он ставит стакан на стол перед окном. Потом садится в кресло из светлой кожи и складывает руки перед собой. Я хватаю контроллер и включаю его. По палате со стенами цвета слоновой кости тихо плывет успокаивающая музыка заставки выбора игры.

– Доктор Верцилла…

Я перебиваю отца и говорю ровным тоном:

– Доктор Верцилла сказал, что я все еще жив. Как ни странно.

Отец вскакивает с кресла. Выкручивает пальцы и сжимает их так, будто хочет задушить меня. Но поскольку я его сын и я болен, он не может вести себя со мной агрессивно. Ничего, отыграется на противнике своего подзащитного на ближайшем судебном заседании.

– Вот именно что «как ни странно», – с трудом выдавливает он из себя. – Ты тайком поехал в Нью-Йорк, и тебе стало плохо. Ты чуть не умер.

– Это могло произойти и в Милане.

– Да, но тебя бы сразу прооперировали. Без всякого риска…

– …для жизни. Да, конечно, ты прав. Прости меня.

Я не хочу спорить.

– Можно мне обратно мой телефон? Мне скучно.

– Пойми, я делаю это для твоего же блага, – вздыхает отец. – Если бы не эта девушка…

– Вообще-то это была моя идея, – огрызаюсь я. – Аврора тут ни при чем.

Отец поджимает губы и достает из кармана ключ. Это ключ от ящика стола, в котором, с тех пор как я вернулся в Италию, лежит мой телефон. Выключенный.

Отец кладет ключ обратно в карман.

– Тебе нужно внимательнее выбирать друзей, – снова начинает он. – Эта девушка внушает тебе идиотские идеи. Татуировка, Нью-Йорк и бог знает, что еще…

Я вспоминаю перевернутую восьмерку на лодыжке. Похоже, возможности вовсе не такие уж и бесконечные.

Для меня, во всяком случае.

Отец беспокойно мечется по комнате. Мне становится смешно, но смеяться нельзя. Мне сказали, что, если я засмеюсь, у меня напрягутся мышцы живота и разойдутся швы, а я, как всегда, ничего не почувствую.

– …Ты удрал на другой континент, хоть это ты понимаешь или нет?! Ты болен! И потом мне вообще не нравится эта девушка. Мне сказали, что она устроила какую-то драку в самом центре Милана. Хорошо еще, что у тебя есть такой друг, как Винченцо, иначе я не знаю, что…

Я сжимаю в руках простыню.

Хочется закричать, оторвать от себя эту дурацкую капельницу и исчезнуть навсегда. Но я продолжаю лежать. Очень спокойно и неподвижно. А когда говорю, из моего горла вырывается только шипение:

– Мне восемнадцать, пап… Мне все это надоело.

– Мне тоже! – совершенно неожиданно взрывается он. – Я не виноват в том, что ты болен и нуждаешься в помощи. Думаешь, мне это нравится? Мне это совсем не нравится. Но так уж получилось, и пора тебе тоже с этим смириться.

– Мне очень жаль, что я своим существованием испортил твою идеальную жизнь. Я не просил рождаться таким. Может, вам с мамой надо было немного усерднее поработать, а? Что скажешь? Хорошо еще, что вы после меня не продолжили свои эксперименты. Как отец ты полный отстой.

Слова вывались из меня все сразу, как рвота.

Лицо отца стало пепельно-серым. Он хочет что-то сказать, но в палату стучат, и в дверях тут же появляется Винчи.

– Добрый вечер, синьор Маркони. Я пришел проведать Эдо… Мы пришли…

Я мгновенно сажусь в кровати.

Мы?

За спиной Винчи маячит Аврора с растрепанными волосами и в рубашке с длинными рукавами, купленной на худшем блошином рынке.

Отец никогда ее не видел, но сразу понял, кто она.

– Эдо еще не совсем здоров, сейчас не лучшее время…

Я снова обрываю отца:

– Я совершенно здоров. И сейчас как раз часы посещений.

Отец разрывается между желанием быть вежливым, чтобы произвести хорошее впечатление, и необходимостью защищать своего больного сына от опасностей внешнего мира.

Наконец он уходит, не глядя ни на меня, ни на двух посетителей.

Я прошу Винчи закрыть дверь.

– Ну что, Эдо? – начинает Винчи наигранно веселым голосом. – Как ты?

– Как обычно. Говорят, что я чуть не умер, а я ничего и не заметил.

Он пронзительно смеется совсем не веселым смехом, потом, видно, вспоминает, что мы в больнице, и прикрывает рот рукой.

– Ну вот зачем ты потащился в Нью-Йорк, а? – возмущается Винчи после минутного молчания. – И ничего мне не сказал. Скрыл от меня. Думал, что я всем разболтаю, да? Я бы поддержал тебя, я всегда и во всем тебя поддерживаю. Я мог бы поехать с тобой и помочь тебе. А ты…

– Интересно, чем бы ты мне помог, – взрываюсь я, не дав