Никому не говори - Марина Зимняя

— Богдан, заходи, она у себя, — бабушка пропускает Колхозника ко мне в комнату.

— Привет! — улыбается мне он, пока я засовываю последний стебель в банку, предварительно оторвав его от рукава.

Колхозник плюхается на мою кровать, откидывается спиной к стене, смотрит в потолок, улыбается.

— Отлично выглядишь, — смотрит на окно, прикрытое занавеской, закусив уголок нижней губы.

Мое лицо моментально вспыхивает огнем.

Я закрашу это долбаное окно краской. Неужели он видел?

— Мог бы подождать меня за двором, — пытаясь унять откуда не возьмись появившуюся дрожь в голосе. Отворачиваюсь. Хватаю расческу, принимаюсь расчесывать хвост.

— Мог бы, — продолжает улыбаться он, смотрит на цветы. — Теперь так и буду делать, — стреляет взглядом в меня.

Он приперся проверить, не выбросила ли я цветы. Вот же…

— Ну что, пойдем? — поднимается с кровати он.

— Ребята, попейте чая? До занятий еще двадцать минут, тут идти то от силы десять быстрым шагом. Я уже налила, — бабушка мнется в дверях.

Колхозник переводит на меня взгляд. Цокаю про себя. Он же вечно голодный, лопает все, что не приколочено.

— Ладно, — бросаю рюкзак на стул. — Пойдем, попьем, — выхожу из комнаты, чувствуя спиной его взгляд. Машинально одергиваю юбку. Зря я, наверное, ее надела, но переодеваться теперь как-то глупо…

Глава 30

— Почему ты плакала? — Колхозник склоняется над моим ухом, в тот момент, когда я подношу кружку с чаем к губам.

— Я не плакала, — поворачиваю голову, смотрю на него в упор.

Между нашими лицами не больше двадцати сантиметров. Его взгляд мечется между моими глазами и губами. Сердце подскакивает к горлу. Горло перехватывает спазмом, а дыхание становится рваным… то учащается, то замирает.

Отклоняюсь назад, откидываясь спиной на спинку дивана. Колхозник отстраняется на секунду позже, отводит взгляд в сторону.

— Ешь, — киваю на тарелку с бутербродами.

Сама подхватываю бутер с маслом и сыром, откусываю крошечный кусочек. Делаю вид, что жую.

— Я не голодный, — Колхозник подпирает ладонью подбородок, смотрит на меня. — Просто решил составить тебе компанию.

— Жуй, давай, неголодный! — закатываю глаза.

Не буду же я ему признаваться, что согласилась на завтрак из-за него. Колхозник улыбается и протягивает руку к тарелке. Взгляд цепляется за его длинные пальцы и идеально ровные ногти. Мне становится даже немного стыдно за отсутствие маникюра на своих руках. Откуда у него такие ногти? И ресницы? И волосы? Это вообще нормально, когда у какого-то Колхозника такая грива? У меня по сравнению с ним три пера на голове…

— У нас сегодня совместная физ-ра, — произносит прежде чем откусить от бутерброда.

— Я не иду, — отпиваю чай, кладу свой недоеденный бутер обратно на тарелку. Я даже есть при нем не могу. Мне кусок в горло не лезет. Боюсь поперхнуться.

Колхозник в два укуса расправляется с хлебом с маслом и сыром. Делает большой глоток чая. Отпивая сразу полкружки.

— Давай, не пойдем вместе?

— Вместе вряд ли получится. Но мы можем не идти по отдельности, — поднимаюсь из-за стола, смахиваю с подола невидимые крошки.

— Тебя отпустят погулять вечером? — словно не понимая моего посыла произносит он.

— Я ни у кого не спрашиваю, — направляюсь к двери. Руки сами придерживают колыхающиеся складки юбки сзади.

— Вот и отлично, — нагоняет меня. — Значит отпрашивать у мамы тебя не придется.

— Вот этого точно делать не надо, — цежу сквозь зубы.

— Понял, не дурак, — улыбается он. — Ты ни у кого не отпрашиваешься, — улыбается.

Что меня дернуло надеть эту юбку? Скрючившись в три погибели, пытаюсь обуться и не засветить трусами. Хорошо, что колготки плотные, но все равно они полупрозрачные. Кое-как изловчившись тянусь к рюкзаку, который держит Колхозник в правой руке. Он заводит руку за спину и снова растягивается в улыбке.

— Ты серьезно? — пытаюсь скривить недовольную гримасу, но внутри снова щекотно. Я до сих пор так и не поняла, приятна мне эта щекотка или нет. Скорее нет. Я чувствую себя не в своей тарелке, когда просыпается это ощущение.

— Позволь мне побыть джентльменом, — медленно растягивая слова изрекает Колхозник и открывает передо мной дверь.

Хорошо, что мама меня не провожает. А бабушка уже копается в огороде.

— С тебя такой же джентльмен, как с меня благородная дама, — пытаюсь забрать у него свой рюкзак, но он ловко отводит руку, не позволяя мне за него схватиться. — Ну мы же не в первом классе, — цокаю недовольно.

— Да? А мне иногда кажется, что в первом, — бросает мне обернувшись, отворяет калитку.

— На что ты намекаешь?

— Подумай, — пожимает плечами.

— Хочешь сказать, я веду себя как ребенок.

Он снова пожимает плечами, слегка обогнав меня, идет спиной вперед, закидывает на плечо мой рюкзак вторым слоем на свой.

— Говори, о чем сейчас думаешь!

— Какая разница, — снова эта коварная улыбочка, и он разворачивается лицом в одно направление со мной. Под ногами скользит вымокшая от ночного дождя земля. Стараюсь ступать как можно осторожней, чтобы не испачкать обувь.

— Чего ты улыбаешься? — останавливаюсь перед широкой лужей, преградившей нам путь.

Он не спрашивая обхватывает меня за талию и в три шага преодолевает узкую бровку суши, пронеся меня над водой, ставит на землю. Его рука отпускает меня не сразу. На несколько секунд задерживается на моих ребрах, прямо под грудью. Ахаю от резко прострелившей боли, похоже он принимает этот «ах» на свой счет. Его глаза загораются еще более ярким блеском, лицо подается ко мне. Резко отпрянув, разрываю наш зрительный контакт.

— Ты и сегодня собираешься опоздать на первый урок?

— Почему нет? — цепляет мою руку, сплетая наши пальцы.

— Да ладно! Ты же отличник. На медаль идешь.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала… — не знаю куда деть глаза, дергаю руку, но он крепко в меня вцепился, не отпускает.

— Ты мне нравишься.

Ну что со мной происходит? Я топчусь на месте не зная куда себя деть. Я ведь далеко не робкого десятка. Почему не могу отшить его, как отшивала того же Кулака.

— А ты мне… — облизываю вмиг пересохшие губы. — А ты мне нет! — вскрикиваю еще раз, дергая руку.

На этот раз, пальцы беспрепятственно выскальзывают из его ладони. И дело не в том, что они у меня почему-то вспотели. Он отпустил меня. Улыбка на его лице становится грустной, огонь в глазах гаснет.

— Совсем? — переспрашивает тихо, опустив взгляд на землю.

Молчу. Губы онемели и отказываются шевелиться.

— Ты хороший парень, Богдан, — бормочу тихо, так же, как и он уткнувшись взглядом в сырую землю. По телу бежит холодок, синяк под ребрами напоминает о себе ноющей болью. — Я не хочу тебя расстраивать и обижать не хочу.