Никому не говори - Марина Зимняя

Усмехнувшись, Мамай выдвигает задвинутый мной стул и в наглую усаживается рядом со мной.

— Лучше тебе дружить со мной, мышь, — говорит шепеляво, в узких щелках его глаз читается надменная насмешка. Он ждет реакции с моей стороны, но он действительно застал меня врасплох. Он назвал меня мышью, такое я слышу в свой адрес впервые и действительно теряюсь, не сразу находя слова для ответа.

— Тебе лучше следить за своим языком, а еще лучше совсем не разговаривать со мной и держаться от меня подальше, — снимаю со спинки стула его рюкзак и бросаю вперед, там еще полно пустых парт, но рюкзак приземляется на парту к Сорокиной, занявшей вторую парту перед учительским столом. На первой сложены стопки контурных карт и рабочих тетрадей, иначе она сидела бы за ней.

Мамай скалится, поглядывая на Мирослава, сидящего уткнувшись в телефон.

— Мир, она не хочет со мной дружить! — с наигранной обидой произносит он. Мирослав поднимает глаза.

— Отстань от нее, — хмыкает он, возвращая взгляд на дисплей своего телефона.

Короткая перемена заканчивается быстро. Поэтому на ближайшие сорок пять минут я могу расслабиться. Четверка является после звонка, но раньше учителя, поэтому они беспрепятственно занимают свои места, не забыв посмотреть в мою сторону по несколько раз каждая. Все-таки чувствуется, что они слегка побаиваются меня. Вот и правильно, пусть ждут, я еще не решила, как отомщу им.

Урок заканчивается слишком быстро. Монотонный голос географички неожиданно перебивает звонок на перемену. Не знаю, как я буду существовать здесь ближайшие два года, мне уже хочется лезть на стену. Не только от скуки, но и от нервного напряжения. Мамай с Мирославом не переставали болтать весь урок, то и дело поглядывая в мою сторону. Отвратительное чувство тревоги, как капля ударяющаяся об голову во всем известной китайской казни, нарастала с каждой минутой все больше и больше.

И вроде бы ничего не происходит. Меня никто не трогает, со мной не пытаются заговорить, даже учителя ведут себя так, словно меня нет, но мне все равно тревожно. Зачем он спросил меня о маме вчера? Этот вопрос не дает мне покоя.

Чувствую себя экспонатом в музее. Вокруг царит незамолкающий гул и каждое слово в нем, словно камушек в мою сторону. Чувствую, что все окружающие люди обсуждают меня. Они шушукаются поглядывая на меня, улыбаются, так словно знают обо мне, что-то стыдное.

Может я накручиваю себя?

Что если Мамай видел ее валяющейся в какой-нибудь канаве? Я преувеличиваю, такого не может быть. Нет, пожалуй, я преуменьшаю, состояние, в котором мама явилась домой было близко к бессознательному.

— Есть разговор, — передо мной возникает Мирослав, он слащаво улыбается поглядывая в сторону своего пажа. Мамай сидит в противоположном углу пока еще полупустого класса, копается в телефоне делая вид, что не смотрит на нас. Молча смотрю на Мирослава скрестив на груди предплечья. — Помощь твоя нужна, — продолжает так, словно мы с ним приятели и не так давно не было того представления, в которое он пытался меня втянуть, пытаясь вынудить поразвлекать толпу. — Ты конечно провалила свое посвящение, но я готов дать тебе еще один шанс, за одну маленькую, — показывает пальцами расстояние в сантиметр, — услугу, — расплывается в коварной улыбке. — Кстати, я могу помочь тебе наказать этих дур. Толпой на одного, это подло, — качает головой. — Сильно тебя отбуцкали? — оглядывается на Мамая, делающего вид, что он не пытается подслушивать и занят своими делами. — Короче, нужно проучить одного человечка, — нагибается, опираясь локтями на мою парту. — Мне нужен снайпер, а ты меткая, — лыбится, — и классная, — окидывает меня сальным взглядом, от которого хочется блевануть. — Прогуляемся в одно местечко после уроков?

Какой же он отвратительный, а главное ж уверен в своей неотразимости.

— Нет, — коротко произношу я, продолжая равнодушно смотреть на его противную физиономию.

— Что нет… не прогуляемся или не поможешь? — его взгляд становится колючим и надменным.

— Не то и не другое.

— Уверена? — бросает короткий взгляд в сторону Бандака.

— Да, — не желая тратить слова на общение с ним, отвечаю я.

— А может подумаешь хорошо? — Мирослав обходит мою парту становясь у меня за спиной, склонившись надо мной, демонстрирует видеозапись на телефоне, на котором чётко видно, как я целюсь арбалетом в толпу. Видео взято с камер наружного наблюдения в его дворе. Мирослав жмет на боковую кнопку прибавляя звук. Мало того, что изображение достаточно четкое, так еще и звук… Отсчитываю секунды до момента как визг Виталины перекричит музыку. Видео обрывается как раз на этом самом вопле. — Подумай хорошо, может нам действительно лучше дружить, — скалится он, убирая телефон в карман.

Звенит звонок на урок. Класс моментально заполняется учениками, а я сижу словно пыльным мешком прибитая и думаю о том, что видеозапись с пьяной, невменяемой мамой навряд ли поставила бы меня в такое положение.

— Вебер, подожди! — Мир нагоняет меня на лестнице, когда я спускаюсь на первый этаж в гардероб.

— Я не буду тебе помогать, мне плевать на то, чем ты собрался меня шантажировать, — Мир оттесняет меня в угол лестничной клетки. Толкаю его в грудь, не позволяя зажать себя у стены.

— Какая дерзкая, — ржет он, повторяя попытку. По лестнице снуют ученики не обращая на нас внимания.

— Отвали! — снова толкаю его. — Чего вы ко мне привязались?

— Да, нравишься ты мне, что тут непонятного, — ржет этот придурок. Его смех обрывается ровно через секунду, когда он, а не я оказывается прижат к стене. Колхозник давит на его шею предплечьем, и бьет в живот, заставляя его тут же согнуться пополам и кряхтя разразиться матом.

— Пойдем, — подхватывает меня под локоть.

— Сука, я тебя раскатаю, — шипит Мирослав.

Полунин отпускает мой локоть и хватает Мирослава за воротник поло. По лестнице продолжают носиться ученики, я тоже следую их примеру, быстро скольжу кедами по ступенькам, спускаясь вниз.

Моя куртка находится не сразу. Мне приходится обратиться к дремлющей гардеробщице. Она отдает мне мою бежевую ветровку всю перепачканную в грязи.

— Я устала поднимать ее с пола. Пришей петельку, — бубнит бабка. Смотрю на ворот куртки с оторванной петлей и надорванной подкладой.

— Кто это сделал⁉ — показываю ей, возмущаясь.

— А я почем знаю? — выдает бабка. — Я три раза ее с пола поднимала!

— Вы что не видели, кто порвал мою вещь⁈

— А ты не кричи! Не кричи! Раскричалась! Ты что тут одна единственная, — уперев руки в бока верещит бабка.

— Что случилось? — Колхозник забирает из моих рук ветровку, осматривает ее. — Держи, — сделав несколько шагов в сторону, сдергивает с крючка свою