Развод на спор - Любовь Попова

class="p1">С этими словами она садится в машину, не дожидаясь ответа. Захлопывает за собой дверь, и глянцевая «Мерседесовская» тишина отсекает её от нас — как витрина от реального мира.

А я стою рядом с Марком, чувствуя, как медленно, но неумолимо разрастается трещина между всеми нами.

Она демонстративно садится в машину и почти мгновенно отворачивается от нас, будто вычёркивает из кадра. И, если честно… я ей сейчас завидую. Сильно.

Я никогда не умела быть такой. Настолько уверенной в себе, чтобы позволить себе обидеться и послать к чёрту даже собственных родителей, а потом — будто бы ничего не было — вернуться с невинной улыбкой и выпросить деньги на новые туфли от Jimmy Choo. Как будто всё это — норма. Как будто мир и впрямь всегда крутится вокруг тебя.

Даже при богатых родителях я никогда не чувствовала, что они хоть в чём-то меня поддержат. Не чувствовала почвы под ногами. Ни защиты, ни тепла. В отличие от брата, я в своей семье была чужой. Одиночкой.

Я знаю, что отец, который меня вырастил — Малышев — уже давно живёт в США. Ведёт транспортный бизнес, вместе с братом, с которым я не виделась больше двадцати лет. Мы живём на разных континентах, в разных мирах, и даже если бы я решилась написать… зачем? Мы всегда были как соседи. Уважительно-отстранённые. Даже не враги — просто два равнодушных полюса.

Иногда мне кажется, что и с Марком мы двигаемся в ту же сторону.

Машина дочери медленно выкатывается с участка. Я смотрю ей вслед, чувствуя странную пустоту внутри. Не гнев. Не боль. Просто… холод.

И в этот момент в голове всплывает очередной её провокационный вопрос. Эти вопросы — как иглы. Она никогда не говорит прямо, но всегда так точно попадает в болевую точку. Будто подкидывает в наш с Марком костёр новое полено. И смотрит, как пламя поднимается выше.

Ей будто интересно, когда всё наконец взорвётся.

Марку, кажется, всё равно. Он по-прежнему считает, что у нас всё в порядке. Что мы — союз, крепкий как бетон. Ну подумаешь, он хочет свою помощницу. Ну и что? Он же не спит с ней — пока. А может, уже и спит, просто по-мужски считает, что раз я не знаю наверняка — значит, измены нет.

А я… я молчу. Даже не пытаюсь разобраться. Хотя, казалось бы, могла бы. Сказать. Взять и выложить.

Сказать ему, например, что его лучший друг — когда-то мой лучший друг — до сих пор ждёт меня. Хочет. Намекает. Пишет. Иногда я думаю, что это и держит меня на плаву. Единственный стимул чувствовать себя женщиной. Желанной.

Но я ничего не говорю. Не потому что боюсь скандала.

Я боюсь, что если скажу — он заставит меня уволиться.

И я… я пойду у него на поводу. Как всегда. Потому что если он прикажет — я снова сложу руки. Даже если мне это разорвёт грудь изнутри.

Глава 22.1

— Оль, ты тоже домой? — голос Марка вырывает меня из мыслей, когда во двор выходит Оля. На фоне приглушённого света крыльца она кажется ещё тише, чем есть на самом деле — как тень, выскользнувшая из дома.

— Да, попросили выйти завтра. Я могу и такси заказать, — отвечает она тихо, уже привычно стараясь быть незаметной. Как будто боится обременить собой даже воздух.

— Не говори глупостей, — бросает Марк. Он хмурится, как будто раздражён её робостью, но я знаю — на самом деле его раздражает не она, а то, что он не умеет с ней разговаривать. Ни с ней, ни со мной, когда дело касается чувств. Оля никогда не позволяла себе пользоваться привилегиями, которые даёт фамилия Синицыных. Даже ремонт своей однушки приняла с боем, будто мы уговаривали чужого человека.

Наверное, в этом мы с ней чем-то похожи. Только я когда-то простила Марка и осталась, а она — спряталась в библиотеке и живёт своей отдельной, затенённой жизнью. Женщина, на лице которой будто навсегда отпечаталась грусть — тёплая, глубокая, вечная. Среди более успешных и громких родственников она словно потеряла голос.

Мы садимся в машину. Я поворачиваюсь к ней и, не скрывая теплоты, говорю:

— Оль, а хочешь, мы подыщем тебе местечко в мэрии? Там как раз есть...

— Ой нет, Даш, спасибо. Мне и в своей библиотеке хорошо. Я там всех знаю. И никто не смотрит на меня как на чумную только потому, что я как-то не так одеваюсь.

— По-старчески ты одеваешься, — тут же вскидывает брови Марк, без тени иронии, просто рубит с плеча, как умеет. Словно ножом по коже. Даже я вздрагиваю.

— Марк! — не могу удержаться, слишком резануло.

— Да что? Я просто не понимаю, как тридцатилетняя девка может так выглядеть. У тебя же есть деньги.

Он бросает эти слова с ленивой снисходительностью, даже не замечая, как её плечи напрягаются. Оля молчит. Опускает глаза. Становится ещё меньше, ещё тише. Она всегда так. Сразу закрывается, будто захлопывает дверь изнутри, как только в её сторону летит хоть малейшая тень агрессии.

— Марк, если тебе неприятно со мной в одной машине, я прекрасно могу добраться на автобусе, — произносит она ровно, но я слышу, как голос дрогнул на последнем слове.

— Да сиди ты уже. Пассажирка, — бурчит он, не удостоив взглядом ни её, ни меня. Его взгляд упирается куда-то в лобовое стекло.

Мы довозим её до знакомого дома — старый кирпич, облупившаяся калитка, двор, в котором выросло всё семейство Синицыных. Я обнимаю Олю у подъезда, сжимая в объятии её хрупкие плечи, и тихо говорю:

— Не принимай близко к сердцу, пожалуйста.

Она улыбается, так по-своему, почти невидимо.

— Да мне всё равно, правда. Не всем, знаешь ли, нужно одобрение мужчины, чтобы чувствовать себя хорошо.

Она говорит это спокойно, без укола, но всё равно больно. Уверена, она ничего не имела в виду. Но её слова попадают в самое уязвимое.

И пока она уходит в темноту подъезда, а дверь машины хлопает за моей спиной, я думаю — почему так обидно, когда тебе говорят правду?

Глава 23.

Сажусь обратно в машину, и остаток дороги мы молчим, хотя рука Марка неожиданно оказывается на моём колене и медленно ползёт вверх по юбке, задирая её до середины бедра. Хочу стряхнуть её