Развод на спор - Любовь Попова

с себя, но по коже бегут мурашки, а чёртово либидо, которое уже пару дней голодает, вдруг сладко потягивается, как кошка, которую погладили. Похоть скручивает изнутри, щекочет между ног, сладко тянет низ живота.

Марк словно читает мои мысли — резко сворачивает в гаражи, тормозит машину и буквально вдавливает твёрдые пальцы между моих ног, промокая ткань трусиков в мои соки. Я сжимаю губы, пытаюсь сопротивляться, вспомнить все обиды, которые копила в себе, всё рациональное «нельзя», но в голове там-тамом звучит лишь: «А почему, собственно, нельзя?» Очень даже можно. Очень даже нужно.

— Надеюсь, сегодня у тебя живот не заболит?

— Только если твой член войдёт слишком глубоко, — шепчу, когда его губы скользят вдоль подбородка и нападают на мой рот. Жадно и требовательно доминируя над моим языком, пока я снова не теряю себя.

— Думаю, эта боль тебе очень понравится.

Я уже хочу согласиться с его умозаключением, потому что сама устала от собственных сомнений и мыслей, просто хочу забыться в этой похоти, но тут мой телефон буквально оглушает входящим звонком.

— Забей, — Марк задирает мне юбку, уже укладывая на сиденье, которое медленно опускается. Я раздвигаю ноги шире, ещё шире, чтобы мокрая ткань трусиков впилась в мою плоть и тёрлась, как трут пальцы Марка сверху.

А телефон продолжает звонить. Сначала мой — звонкий, пронзительный, раздражающе вырывает из сладкой тягучести, в которую я только начала проваливаться. Потом — телефон Марка. Его мелодия строже, резче. И всё — как будто по щелчку — рушится. Момент уходит. Секунды назад его руки гладили моё бедро, а теперь я сижу на сидении, застегивая юбку, ловя себя на том, как быстро переключаюсь в режим «работа».

На экране высвечивается имя: , фельдшер из приюта. Чувствую, как внутри сжимаются пружины — звонит она только в экстренных случаях.

— Дай возьму, — быстро говорю. — Это точно меня потеряли.

— Суббота, Даш, — усмехается Марк, всё ещё пытаясь сохранить остатки лёгкости. — Кто может тебя потерять в выходной, кроме мужа?

Я закатываю глаза и отталкиваю его ладонь, которая всё ещё жадно держит меня за бедро.

— Да, Настя? — голос у меня чуть хриплый, я ещё не полностью вернулась в реальность. — Что-то срочное?

— Помните Галицыну?

— Конечно помню. Что с ней?

— Пришёл её отец. Требует отпустить, настаивает. А я не могу принять такое решение без вашего присутствия.

Марк уже напрягается. Стиснутая челюсть, тихое «блядь» сквозь зубы. Он понимает — интимный вечер окончен.

— До понедельника не подождёт?

— Он угрожает всё тут разнести. Уже начал хамить.

— Я сейчас приеду, — коротко бросаю.

— Ждём, — так же коротко отвечает фельдшер, и связь обрывается.

— Даш, ну есть же другие люди... — в голосе Марка раздражение и усталость, но я его перебиваю.

— Считай, что нет. Хочешь — езжай куда хочешь, я доберусь сама.

— Отлично. Мужик грозится всё разнести, а ты, значит, сама разберёшься. Когда ты вдруг стала такой самостоятельной?

— Когда ты перестал считать нас семьёй, — отвечаю резко, слишком резко, но сдерживаться уже нет сил.

Он хмурится, руки на руле сжимаются.

— Охренеть, — выдыхает Марк. — Это ты с чего взяла?

— Ты сам сказал. «Он помог тебе, а не мне». И всё сразу стало ясно.

Он не отвечает. Только делает широкое движение рукой, мол, надоело, отстань. Включает поворотник, разворачивается и на полной скорости несётся в сторону приюта. За окнами темно, фонари расплываются золотыми каплями в дождевом налёте стекла. В салоне напряжённо, воздух как перед грозой.

Добираемся до центра помощи «Дар» уже ближе к полуночи. Несмотря на поздний час, здание горит огнями, как маяк. В окнах — силуэты. Кто-то выглядывает, кто-то высовывает голову, наблюдая за происходящим. Сплетни поползут мгновенно.

Во дворе — сцена. Мужчина в военной форме тащит Антонину к своему "Патриоту". Она вырывается, плачет, сопротивляется. Пугающая картина.

Марк не задаёт лишних вопросов. Подходит и одним ударом отправляет мужчину на землю. Без шума, без пафоса. Просто — выключает его.

Я бросаюсь к Тоне, обнимаю, прижимаю к себе.

— Он не отец мне, отчим, — шепчет она сквозь слёзы. — Жил с мамой недолго. Она его выгнала, когда он начал ко мне приставать… Он преследовал меня. А потом появился Савва, и всё закончилось. Но теперь Саввы нет — и он снова объявился.

Сердце сжимается. Грусть, злость, бессилие.

— Ну как это нет защиты, Тонечка? — прижимаю её крепче. — Мы тебя не отдадим. Никому.

— Надо охрану сюда ставить, — мрачно бурчит Марк, подтягивая к себе бессознательного отчима.

— Так поставь, — выдыхаю, всё ещё держа девочку за плечи. В голосе — упрёк, но не злость. Просто усталость.

— Отвезу его в отделение. Завтра она заявление напишет.

— Хорошо, — кивает Тоня, сжавшись от волнения, но уже не дрожит. Я глажу её по спине. Она снова в безопасности.

Марк бросает на меня взгляд.

— Доберёшься?

На лице читается: «Не проси меня тебя везти».

— Конечно доберусь. Такси круглосуточно, в отличие от мужа, — отвечаю, не глядя.

— Очень смешно, — бормочет он и уходит, закинув отчима Тони на плечо, словно мешок. Исчезает за дверью с решительным шагом.

* * *

Домой возвращаюсь уже далеко за полночь. Разговор с Антониной оказался долгим. Она рассказала всё. Подробно. Скрупулёзно. Прожила заново — и мне пришлось прожить это с ней.

Дома — тишина. Нет ни Таси, ни Марка. Звоню дочери — автоответчик. Звоню мужу — отключен. Проверяю геолокацию — последний доступный адрес: дом его матери, несколько часов назад.

Глава 24.1 Марк Владимирович

Хочется нажраться. До помутнения. Просто вырубить мозг, забыть о том, что Даше, как всегда, важнее кто угодно, кроме собственной семьи. Каждый раз, когда я начинаю забывать об этом, она находит способ напомнить. Снова и снова. Дать понять, что будет заботиться обо всех — чужих, посторонних — кроме своей дочери, с которой неизвестно что творится, и мужа, который уже теряет терпение и готов в любой момент поставить ультиматум: или работа, или семья.

Она не понимает, что её могут покалечить. Что её могут просто убить. Потому что работа с этим слоем населения — это не остроумные пикировки с моей матерью за семейным столом. Это не защищённые стены офиса, не разговоры на повышенных тонах,