Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы - Лина Деева

новости Элен получила удар под дых. — Невозможно! — Возможно, — сухо возразил Стрельников. — Можете уточнить у господина урядника. Тут получивший неожиданную поддержку Васильковский поспешил воспользоваться моментом и жёстко постановил: — Всё, Елена Андреевна, хватит скандалов. Ступайте к себе, пусть вам принесут чай с ромашкой. А я проверю больных и зайду к вам, чтобы дать успокоительное. — Я… я не верю! — Элен словно его не слышала. — Давайте я вас провожу. — Стрельников говорил ровно, однако я шестым чувством угадала, насколько ему это неприятно. — Идёмте, вам нужно взять себя в руки. — Это всё неправда! Однако новый возглас прозвучал гораздо тише — похоже, Элен уже уводили под белы рученьки. Тогда я наконец открыла глаза и увидела, как дверь отворилась. В комнату вошёл Васильковский, и даже в царившем вокруг полумраке можно было разглядеть, насколько его выбила из колеи женская истерика. «С кулаками на него кидались, что ли?» — предположила я. А доктор, заметив мой взгляд, немедленно постарался вернуть на лицо маску профессионального спокойствия. — Доброе утро, Анна Никитична, — чопорно поздоровался он. — Как ваше самочувствие? — Хорошо. — И что самое удивительное, голос мой прозвучал с подтверждавшей это бодростью. — Рад слышать. — По обыкновению, Васильковский опустился на стул у кровати и взял меня за руку, собираясь измерить пульс. Однако прежде резко произнёс, глядя мимо: — Ну что глаза таращишь? Ступай, принеси барышне свежей лимонной воды! Повернув голову в ту же сторону, я увидела Феклушу, подскочившую со стоявшего в углу табурета. Она заспешила выполнять указание, а Васильковский занялся рутинными процедурами. Посчитал пульс, слуховой трубкой послушал лёгкие, взглянул на язык и резюмировал: — Сегодня вам можно поесть лёгкого бульона и попить ещё молока. Аппетит чувствуете? — Да. — При упоминании еды у меня и впрямь засосало под ложечкой. — Много пейте, — наставительно продолжил доктор. — Неплохо было бы отворить вам кровь… — Не надо! — выпалила я, неловко пытаясь спрятать руки под одеяло. — Не надо кровопусканий, я и так поправлюсь! — Вы мне, Анна Никитична, не говорите, что надо, а что не надо, — немедленно раздражаясь, отрезал Васильковский. — Одни врачи кругом, только без диплома. — Извините, — на всякий случай сказала я. — Не хотела вас обидеть. Доктор смерил меня сердитым взглядом и поднялся со стула. — Сейчас наведу вам микстуру, — сообщил он, ставя на тумбочку у изголовья свой саквояж. — Выпьете и вечером тоже, но вечернюю порцию — только из моих рук. Не в обиду, Анна Никитична, но у вас в усадьбе чёрт знает что творится! — Но ведь уже всё, да? — тихо спросила я, наблюдая, как Васильковский с профессиональной ловкостью смешивает ингредиенты. — Машу арестовали, я верно услышала? — Верно, — нехотя подтвердил доктор. — Хотя вам пока совершенно незачем думать обо всём этом. Конечно, Михаил Романович настаивает на разговоре с вами, но, пожалуй, сегодня ещё лучше поберечься. Мне не хотелось признавать его правоту, однако то обстоятельство, что я до сих пор с трудом шевелила руками и шеей, заставило меня проглотить возражения. Потому я предпочла перевести тему, спросив: — Скажите… а как папА? И хмуро отметила, что естественная живость речи тоже начинает сходить на нет. — Слава Богу, ночью он всё проспал, — сообщил Васильковский. — Утром, правда, ему всё же пришлось поволноваться, однако известие об аресте Марии Петровны он воспринял, м-м, без особого огорчения. Вот, выпейте. И он выпоил мне столовую ложку какой-то горькой дряни. Спрашивать, из чего она была намешана, я не стала, предвидя вместо ответа по существу новую обиду. Лишь понадеялась, что состояние моё от этой микстуры не ухудшится. А Васильковский спрятал пузырёк в саквояж и строго напомнил: — Вечером примете порцию только от меня. А теперь вам бы неплохо поесть… Да где эта прислужница опять запропала? Черепаха быстрее двигается! К счастью для Феклуши, она как раз вошла с подносом, на котором стояли графин с водой и два стакана. Васильковский прежде попробовал питьё сам и только после этого позволил прислужнице напоить меня. Приказал ей: — Оставайся здесь. Я сам передам на кухню, какой завтрак приготовить Анне Никитичне, и велю, чтобы сразу несли сюда. А ты смотри, прежде всю еду сама пробуй, поняла? — Как не понять, господин дохтур! — закивала Феклуша. — Смотри! — для пущей острастки погрозил ей Васильковский. Затем сказал мне: — Я ещё загляну к вам, но попозже. Отдыхайте, — и отправился восвояси. А я, разумеется, и не подумала слушаться. Оставшись с Феклушей наедине, слабым жестом подозвала её и, не скрывая горячего любопытства, выдохнула: — Ну, рассказывай!

Глава 46

Прислужнице не надо было повторять дважды. — Ох, барышня! — затараторила она, от полноты чувств вращая глазами. — Ох, что было! Мне-то вчера господин урядник велел идти отсюдова, да так, чтоб барышне Мари непременно попасться. А ежели вопросы станет задавать, отвечать, что господин дохтур меня на ночь отпустил. А господин дохтур сказал, чтоб я где-то поблизости держалась, только тихо-тихо. Вдруг понадоблюсь. Ну, я и затаилась, в детской-то. Сами знаете, она тут недалече и пустует давно. Ну, я и придремала чуток, а потом шум, гам, барышня кричит, дохтур меня кличет. Я бегом к нему, потом за молоком для вас, потом за грелкой. Тута барыня прибежала — чуть ли не в обморок падает, оттого что барышню заарестовали… Ну, господин урядник с господином Стрельниковым её как-то увели, и вроде стихло всё. Я с вами оставшуюся ночь просидела спокойно. Утром вот только барыня явилась, да дохтур её не пустил. Но когда я за водой вам ходила, такое узнала!.. Я хмыкнула про себя: теперь стало понятно, отчего Феклуша задержалась. И с любопытством, перед которым спасовала даже физическая слабость, поторопила: — И что же ты узнала? — Барышню на ночь в зелёной гостевой заперли, — страшным шёпотом сообщила Феклуша. — И Степана к двери приставили, чтоб её охранял, а Макара под окно сторожить отправили. А барыня, видать, до утра думы думала — свет вроде у неё горел. А как рассвело к господину уряднику пошла. Тот как раз вздумал обыск у барышни в комнате проводить. Ну, барыня опять взволновалась, зашумела, побежала к барышне — а её не пускают! Она совсем в крик, и барышня в крик: спасите,