Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

И я позволяла ему.

До сегодняшнего дня.

— Есть ещё кое-что, что нам нужно обсудить, — сказал папа.

Я сглотнула, горло внезапно пересохло.

Ещё секреты. Ещё правда, способная разрушить меня.

Часть меня хотела выпрыгнуть из кареты. Убежать в лес. Исчезнуть прежде, чем мне придётся услышать, что будет дальше.

Но вместо этого я застыла на месте, не в силах пошевелиться, молча умоляя землю разверзнуться и поглотить меня целиком.

Горло сжалось, когда слова папы обрушились на меня словно волна.

Слухи обо мне и лорде Бальтазаре уже не были просто праздными пересудами — они добрались до моего дома. До его ушей. До мужчины, который меня вырастил. До мужчины, который теперь смотрел на меня так, словно видел что-то незнакомое. Что-то сломанное.

Его глаза — обычно такие суровые — теперь блестели от печали. Но за этой печалью скрывалось нечто новое. Обвинение.

Но как он мог обвинять меня в чём-то настолько мерзком? В любви к чудовищу?

Я знала, что говорят о Бальтазаре. Знала слухи. Знала о телах. О крови. Но ничто из этого не имело значения, потому что я его любила.

Яростно. Отчаянно. Гибельно.

Возможно, он не был нежным. Или честным. Или безопасным.

Но он был моим.

Мой отец — нет, мужчина, который меня вырастил, — не имел права меня судить. Уже нет. Потому что в той тишине, повисшей между нами, я осознала нечто сокрушительное — он никогда по-настоящему меня не знал. И, возможно, никогда даже не пытался.

Краска схлынула с его лица.

— Дорогая моя девочка, — прошептал он. — Он тебе не подходит. Он опасен. Ходят слухи… что он убийца.

Он тяжело сглотнул.

— Он и тебя убьёт.

Мои губы скривились в яростной усмешке.

— Мне плевать, — выплюнула я. — Я буду с лордом Бальтазаром. Несмотря ни на что.

Губы папы сжались в жёсткую линию. Больше он ничего не сказал.

Остаток пути мы провели в молчании — невыносимом, гулком молчании, от которого с каждой пройденной милей воздух между нами становился всё холоднее.

Я сидела рядом с ним, кипя от злости. Сгорая изнутри.

Годами я играла с любовниками, словно кошка с мышами, — проверяла границы дозволенного, упивалась их отчаянным желанием мне угодить. Ни один из них никогда меня не удовлетворял. Ни один не мог сравниться со мной.

Пока не появился Бальтазар.

Он был тёмным, непредсказуемым, неудержимым.

Я ему не доверяла. Не из-за слухов, тянувшихся за ним словно тень, а потому, что никогда не могла понять, чего он на самом деле хочет. Даже когда он был внутри меня, даже когда шептал моё имя словно молитву, в его глазах всегда оставалось что-то скрытое.

Тайна. Щит.

И это сводило меня с ума.

Я любила его. Боялась его. Была им одержима.

А больше всего на свете… я хотела его контролировать.

Разгадать каждую тайну, которую он от меня скрывал. Завладеть каждой его частичкой — его мыслями, желаниями, прошлым. Заставить его нуждаться во мне так, чтобы он уже не смог вырваться. Сделать так, чтобы он никогда не смог меня покинуть.

Как?

Я не знала.

Но я найду способ.

Я должна.

ГЛАВА 8

БАЛЬТАЗАР

Воздух позднего вечера был пропитан приторным ароматом сладкого апельсина и мускусных благовоний. Смех и тихое журчание фонтанов разносились по залитым солнцем улицам, раздражающим фоном сопровождая это безвкусное торжество радости. Мощёные булыжником улочки петляли между яркими рыночными прилавками, утопавшими в красках и шуме. На площадях собирались уличные артисты, перебирая струны лютен и жонглируя за монеты, пока торговцы выкрикивали цены прохожим.

Отвратительно.

Слишком весело. Слишком шумно. Слишком много жизни.

Мрачно глядя перед собой, я шёл через рынок, а рядом со мной была Алина, изящно державшая меня под руку, словно очаровательная возлюбленная на благопристойной прогулке. И всё же каждые несколько шагов её взгляд скользил к мужчинам, мимо которых мы проходили, — мужчинам, даже не пытавшимся скрыть свою похоть.

Несмотря на очевидный знак того, что она принадлежала мне, они откровенно, бесстыдно пожирали её глазами. Её красоту невозможно было не заметить — изящную, сияющую, властную. Стоило ей хотя бы улыбнуться в их сторону, и они рухнули бы перед ней на колени.

И она это знала.

Она упивалась их вниманием.

Двое идиотов даже начали толкаться из-за неё, огрызаясь друг на друга словно кобели во время течки. От этого зрелища в груди вспыхнуло острое раздражение.

Я презрительно усмехнулся.

Алина, как всегда, лишь позабавилась и тихо рассмеялась, наблюдая за этим представлением, а потом снова повернулась ко мне. Её невесомое зелёное шёлковое платье облегало лиф, а ниже расходилось широкой юбкой, покачивавшейся при каждом шаге. Вырез был достаточно глубоким, чтобы дразнить, открывая лишь едва заметные округлости её идеальной груди.

Она выглядела божественно. Могущественно.

Недосягаемо.

Её взгляд встретился с моим — игривый, сверкающий чем-то опасным.

— Почему ты такой сердитый, любовь моя? — поддразнила она.

Я не ответил. Не смог. Под её взглядом грудь сдавило.

Она шла с уверенностью королевы — нет, богини. Где бы она ни появлялась, люди оборачивались, разговоры смолкали. Мир замечал её. Поклонялся ей.

И я это ненавидел.

Я хотел быть тем, кого она жаждет. Тем, из-за кого она останавливается и умолкает. Но с каждым днём я всё сильнее чувствовал, как она ускользает из моих рук.

— Я умираю с голоду, — сказал я, ускоряя шаг и увлекая её за собой. — Давай найдём место, где можно поесть.

Но голод здесь был совершенно ни при чём.

Внутри меня бушевала буря противоречивых эмоций — любовь, похоть, ревность, — и всё это сплеталось в отчаянное желание вернуть себе контроль. Напомнить ей, что она моя.

Я больше не хотел делить Алину ни с кем.

Я хотел, чтобы она принадлежала только мне. Её время. Её прикосновения. Её преданность.

Но как заявить на неё свои права и при этом не оттолкнуть?

Она была не такой, как остальные — те безликие тела, те пустые встречи. Она была загадкой — пламенем, которое невозможно удержать в руках и не обжечься. И всё же я не мог держаться от неё подальше.

Я боялся, что, попытавшись завладеть ею, потеряю её. Но если не попытаюсь, однажды она может навсегда ускользнуть сквозь мои пальцы.

Эта неопределённость заставляла меня чувствовать себя слабым.

А слабость я презирал.

Особенно в себе.

Мои губы растянулись в зловещей улыбке. Я прищурился, принимая мрачное, окончательное решение. Если нежность не способна привязать её ко мне, значит, это сделает страх. Власть. Кровь.