Развод под прицелом объектива - Ольга Игонина

— Мам, у меня свидание. Прям сейчас. Пожалуйста, не переживай за меня. Все у меня будет хорошо.

— Свидание? Я тебе сейчас на удачу дам веревочку.

Хорошо хоть не заячью лапку, а то Костю сразила бы наповал.

Мама тащит клубок с красной шерстью, обматывает вокруг моего запястья, что-то причитает, плюет в сторону. Ей бы на шоу, где такие “увлеченные” шабаш устраивают.

— А это что? Куда ты несешь мое одеялко в клетку? Я тебя в него укутывала и в санки сажала, помнишь? — еще чуть и мама расплачется, вспоминая свою молодость.

— Помню, мне кажется, пора закрыть дверь перед прошлым, нужно топать в будущее. И начнем мы с одеялок.

Пока мама не передумала, быстро обуваюсь.

— Ты не бездомного надеюсь присмотрела? — грустным голосом.

— Почему бездомного-то?

— А кому нужен еще этот хлам. Если вам встречаться негде и вы будете по заброшкам ходить, а это как подстилка, то я могу к соседке выйти или в магазин. Надолго, а вы пообщаетесь. Я что не понимаю.

Начинаю смеяться, бедная мама, какой бардак у нее в голове.

— Мам, мы в приют для собак едем. Вот я решила, что одеяла щенкам больше нужны, чем нам в шкафу. Тебе же не очень жалко?

— Точно щенкам? Если что, мы отмоем и попрекать не будем. Это я так, чтобы ты знала.

Делаю вид, что пришло сообщение от Кости.

— Мам. мне пора.

Хватаю пакет и иду на улицу. Дожилась, мама меня готова хоть за кого замуж выдать.

Глава 40. Георгий

Сижу под чужим подъездом, как бездомная собака, ничего не хочу. Улька ко мне не вернется, а жаль. Я-то думал, она сейчас подумает обо мне, послушает мое нытье и простит. Она же сердобольная. Мы же нормальной парой были, планы строили, о чем-то мечтали. Почему все сломалось?

— И долго ты тут сидеть будешь? — знакомый голос, как будто вернул меня в детство. Мама, по ощущениям, как будто со школьного собрания вернулась, а я не успел спрятаться в платяной шкаф. Или спрятался, а Гришка меня сдал.

— Пока в землю не в расту. Мам, ты зачем приехала? Тебе ночью заняться нечем, там папу грей, спи — режим в твоем возрасте важен. Меньше морщин, меньше седины — дольше молодость.

— Гена, ты только послушай, зачем я, родная мать приехала. Чтобы тебя, сынок, — последнее слово она так выделила, что можно подумать, что вместила в него всю-всю злобу и обиду на весь мир, — в человека снова превратить. Поехали домой, ты пьяный?

Рядом семенит отец, молчит, немного качает головой в такт.

— Домой? А где мой дом? — специально вытягиваю ноги, чтобы показать матери, что мне все равно на ее мнение.

Отец бьет носком ботинка по моей ноге.

— Ты как с матерью разговариваешь! Сопляк! Бегом домой! К матери в машину садись, а я твою заберу.

Встаю, как дряхлая старуха, поднывая. Кажется, в последний раз меня так забирали домой — на выпускном в девятом классе.

Я ужрался в нулину, еле передвигал ногами, падал на клумбы и орал, что я буду здесь жить. Дома тогда досталось, мать со мной месяц не разговаривала, плевалась в мою сторону, кормила меня отдельно, всеми силами показали мне, что я — изгой.

Отец толкает меня к маминой машине, сам вытаскивает из моего кармана ключи от моей машины.

Сажусь к маме.

— Ну, — поворачиваюсь к ней. — Ты мне снова бойкот устроишь? Сделаешь вид, что я зассаный котенок, и чтобы до меня дошло, я должен сидеть в углу и рыдать? Мам, я очень взрослый человек. Очень! Не надо меня воспитывать, пожалуйста!

Мама молчит, становится похожа на Шапокляк, лицо заостряется, сутулится, тонкие пальцы сильнее сжимают руль.

— Георгий, ты меня не выводи! Сам знаешь, если я замолчу, то очень надолго. И что ты потом будешь делать? Ульянушке своей ты в триста лет не нужен, думаю, она уже мужика себе нового нашла. Я не понимаю, откуда у тебя тяга к разврату. Ты не забывай, ты старший брат, с тебя Гришка пример берет. И что ты ему показываешь?

— Ты сейчас серьезно? Да мне до младшенького семимильными шагами месяц топать.

— Им прикрываться не надо, свои мозги должны быть.

— Мам, ты мне в машине решила мозги вынести, так вот, они уже по стеклам стекают. Я пойду?

Мама вставляет ключ в систему зажигания, от злости не может долго держать сцепление. Машина дергается и останавливается, как вкопанная.

— Ты на ней, зачем злость вымещаешь? — громко цокаю, хотел сделать потише — не получилось.

— Георгий, перестань себя так вести! Что ты себе позволяешь! Ульянка на тебя так влияет, распустила тебя! — шипит, борется с машиной. И выигрывает битву, авто ревет и рвет с места.

Едем, мама соблюдает все правила движения, что меня бесит еще больше.

— Твоя жена тебя никогда и не любила, — разговаривает как будто сама с собой. — Женщина, когда любит, она следит за мужем, и в прямом, и в переносном смысле. И штаны постирает, и проследит, чтобы эти штаны домой вовремя пришли, а не шатались не пойми где. А то у них свободные отношения. Как она могла не замечать, что у тебя бабы кругом, — бьет по рулю.

— Вижу, что папу ты в ежовых рукавицах держишь, что он рот боится открыть, как телок на привязи. Останови, я выйду.

Мама смотрит на меня, на лице выражение, как будто ей какашку под нос подсунули. Когда же она поймет, что я мужик, который к ней уже никакого отношения, по сути не имеет.

— А как ты узнала, что я тут сижу? Только не говори, что с папой по дворам ездили, убитой урбанистикой любовались. А тут раз, и сына случайно увидела, так и было, правда?

— Почему же. Тебя твоя жена сдала, боится, что сдохнешь в сугробе.

— Вот, мам, а ты все время говоришь, что Ульянка большая дура. А она обо мне беспокоится. Ну с тобой я не хочу обсуждать наши с ней проблемы, думаю, мы помиримся.

— Помиримся? А думаешь, надо? Если ты свой половой орган, — мама произносит это слово с такой брезгливостью, — несешь к другой женщине, может, и не надо возвращать ваши отношения. Ты все равно не остановишься.

Блин, вот как мама со всем своим брюзжанием иногда может говорить что-то путное.

— Я подумаю, — плюю словами в ответ.

— Подумает он, о чем думать —