Возьми меня с собой - Нина Дж. Джонс

Теперь я застрял тут с ней и должен вести себя как джентльмен, поэтому я перевожу ее через улицу.

— Эй, я хочу тебе кое-что показать, — говорит она, игриво отводя меня к боковой части дома, скрытую тенями из-за наполовину закатившегося солнца.

Милли останавливается, и ей особенно нечего мне показать, вообще-то мы совершенно одни, так как большая часть соседей находится у моего брата.

Она прижимает меня к стене дома, навалившись всем своим весом. Затем лезет в карман, достает косяк и закуривает.

— Вот, пыхни, — лукаво шепчет она.

Я беру у нее косяк, слегка затягиваюсь, но не вдыхаю. Не хочу, чтобы у меня сейчас был затуманенный разум.

— Сделай мне «паровозик», — смеется она, прижимаясь ко мне всем телом.

Пожав плечами, я делаю еще одну затяжку и выпускаю дым ей в рот. Милли поджимает губы и затягивается, приближаясь до тех пор, пока ее губы не касаются моих. Затем она отстраняется и ухмыляется.

— Ты очень симпатичный. Твои глаза, я видела их с другой стороны улицы, — хихикает она.

Женщина проводит ладонью по моей правой руке и щеке. Она прикасается ко мне так, словно имеет на это право. Я сжимаю кулак, не давая себе схватить ее за горло.

— Мне нравятся шрамы. С ними ты выглядишь еще круче. Что случилось? Твой брат обмолвился, что это был несчастный случай, но не сказал, какой именно, — спрашивает она, расстегивая мой ремень.

То, что произошло, ее, блядь, не касается, и мои шрамы не новость.

Мой член напряжён, но это потому, что я все еще в ожидании того, что начал с Весп этим утром, и от малейшего прикосновения он твердеет.

Милли целует меня в шею.

— Знаешь, Скут рассказал мне о твоем заикании. Как ты нервничаешь в присутствии женщин, и это так невыносимо, что почти лишает тебя дара речи. Я этого не понимаю, ты обалденный. Кого волнует, что ты хочешь сказать? В любом случае, я думаю, это довольно мило, что у тебя заплетается язык...

Она думает, что это все гребаная шутка. Мой дефект речи. Мои шрамы. Как будто они появились из ниоткуда. И не связаны с воспоминаниями о сильнейшей мучительной боли. Или о жизни, когда никто не воспринимал меня всерьез, потому что сложные мысли, долетев из головы до моих губ, превращаются в разрозненные фрагменты. Теперь уже обе мои руки сжаты в кулаки и дрожат, горящий кончик сигареты обжигает ладонь, а затем гаснет. Милли лениво прижимается ко мне всем телом, и мое дыхание становится глубже. От нее пахнет потом, духами, пивом и сигаретами.

— Знаешь, мне все равно, — говорит она самым порочным и соблазнительным голосом, проводя пальцем по шершавой коже на моем плече.

— Ты по-прежнему сексуален, — добавляет Милли, стягивая с меня штаны. — О, вау!

Она начинает смеяться. Смеяться над моим членом.

Я хватаю ее за волосы у самых корней и спрашиваю:

— Что, мать твою, тут смешного?

Зверь вырывается наружу. Этого не должно случиться. Не здесь. Не так близко от дома Скута.

От моего рывка Милли напрягается всем телом. Ее размеренное дыхание внезапно прерывается.

— Ничего, — серьезно отвечает она. — В том смысле, что это реально круто. Я была потрясена, ну, знаешь, его размерами.

Она произносит это, как ребенок, пытающийся выпутаться из беды.

— Думаешь, все это смешно? А? Хочешь рассказать всем своим друзьям из южного общества о том, как ты отсосала двадцатилетнему заике, который выглядит так, будто его протащили под кузовом грузовика?

— Я... э-э-э... я не...

— Тогда сделай это, — говорю я, ставлю ее на колени и засовываю член ей в рот. Посмотрим, сможет ли она смеяться теперь.

Сначала она сопротивляется, но не сильно. Мне попадались несговорчивые. Нет, она расслабляется и начинает водить ртом по моему стволу. Это рот, и он доставляет приятные ощущения, но я этого не хочу. Я планировал совершенный вечер. Меня ждут рот и киска получше. Идеальная девушка. С ясными глазами, не пьяная и не неопрятная. Скромная, а не эта шлюха, которая ждет, что каждый мужчина будет западать на ее сексуальность. Утонченная и особенная, а не этот гребаный человеческий эквивалент паровозного гудка.

— Отвали от меня, — говорю я, толкнув ее на землю.

— Что? — спрашивает Милли, вытирая с подбородка слюну.

Я немного удивлен, что в ней нарастает сопротивление.

— Иди, отсоси у Скута. Мне это не интересно. Ты помятая и жалкая.

Я швыряю косяк ей в лицо.

Она вскакивает на ноги и попадает в луч прожектора, тогда я вижу, как по ее щекам стекает тушь.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — спрашивает женщина. — То ты милый и застенчивый. А уже через секунду становишься чертовым извращенцем.

Она немного пошатывается, но в конце концов удерживается на ногах.

— Знаешь что? Ты должен был валяться у меня в ногах! — кричит она.

— Закрой свой гребаный рот, — усмехаюсь я, угрожающе тыча пальцем в ее сторону.

— Пошел ты. Ты жалок. Слишком боишься разговаривать с девушками, — передразнивает она меня детским голоском. — Я же все это по доброте душевной, понимаешь? Видя, что твой брат пытается нас свести. Иди ты на хер! Гребаный урод!

Мне следует уйти. На пикнике напротив пасутся копы. Но у нее как будто есть чертово руководство, как вывести меня из себя, и она шаг за шагом следует каждому гребаному пункту. Я хватаю ее за предплечье и, снова затащив в темноту, прижимаю к стене дома. Обхватив пальцами ее шею, я сжимаю, сжимаю, сжимаю, делая то, что я всегда хотел сделать с любым, кто когда-либо называл меня так или как-то в этом роде. Желая заставить ее замолчать. Я попросил ее вести себя тихо, но она не стала. Я не просил ее сосать мой член. Мне не нужна ее жалость. Мне не нужна ничья жалость. Это я должен их жалеть. Я ими управляю. Хожу по их гребаным улицам, а они об этом даже не подозревают.

Сначала Милли сопротивляется, царапается, булькает, но постепенно слабеет под моей хваткой. Моя сила в темноте подчиняет ее мне, где ей и место. Она думала, что делает мне чертово одолжение. Как будто я какой-то гребаный благотворительный фонд. Но прямо сейчас я ее бог, держу в своих руках ее дыхание.