Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

* * *

Марк

Она разрешила мне поехать с ней. Это был еще один крошечный шаг. Я ждал в коридоре, как она и просила, листая журнал и не видя ни слова. Все мое существо было напряжено, как струна. Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг ей станет плохо?

Когда дверь наконец открылась и она вышла, лицо ее было спокойным.

— Все хорошо, — сказала она, отвечая на мой немой вопрос. — Растет, развивается. Сказали, все показатели в норме.

Я выдохнул, чувствуя, как с плеч спадает камень.

— Слава Богу.

Мы поехали домой. В машине она молчала, глядя в окно. Но это было не враждебное молчание. Оно было задумчивым.

— Врач сказала… — вдруг начала она, не поворачиваясь. — Что мне нужно больше гулять. Для кровообращения.

— Хочешь, будем гулять вместе? — осторожно предложил я. — В парке. Утром, пока людей мало.

Она повернулась и посмотрела на меня. Долгим, изучающим взглядом.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Давай попробуем.

В тот вечер я не мог уснуть. Она согласилась. Не на деловую встречу, не на медицинскую процедуру. На совместную прогулку. Как нормальная пара. Как муж и жена, ожидающие ребенка.

Я стоял у своего окна и смотрел на спящий сад, и в груди распускалось странное, щемящее чувство. Не надежда даже. Что-то более тихое и устойчивое. Вера. Вера в то, что наша любовь, пройдя через все круги ада, может не просто выжить, а возродиться. Сильнее. Мудрее. Настоящее.

Она дала мне шанс. Маленький, хрупкий, как первый ледок. И я был готов сделать все, чтобы его не упустить.

* * *

Маша

Наши утренние прогулки стали новым ритуалом. Ровно в восемь мы выходили из дома и шли по заснеженным дорожкам парка. Сначала молча. Потом начали разговаривать. Обо всем и ни о чем. О погоде. О книгах. О новостях. Никаких личных тем. Никаких намеков на прошлое.

Но в этих разговорах было что-то целительное. Мы заново учились быть друг с другом. Без страсти, без боли, без обид. Просто два человека, идущие рядом по хрустящему снегу.

Как-то раз мы увидели на скамейке пару пенсионеров. Они сидели, укутанные в плед, и молча пили чай из термоса, глядя на замерзшее озеро. Они не разговаривали, но между ними была такая глубокая, молчаливая близость, что у меня сжалось сердце.

Марк, кажется, почувствовал то же самое. Он посмотрел на них, потом на меня. И ничего не сказал. Но в его взгляде было столько тоски и нежности, что я отвернулась, чувствуя, как по щеке ползет предательская слеза.

Мы шли обратно молча. У самого дома он остановился.

— Спасибо, — сказал он. — За эти прогулки.

— Не за что, — пробормотала я, глядя на свои ботинки.

— Нет, — он мягко положил руку мне на плечо. Первый раз за долгие недели. — Это очень много. Для меня.

Его прикосновение было теплым и легким. Оно не требовало ничего. Просто было. И я не отстранилась. Потому что в тот момент, глядя на тех стариков, я поняла: я хочу именно этого. Не страсти, не огня. Этой тихой, молчаливой близости. Умения просто быть рядом. Пройти весь путь. До конца.

Я подняла на него глаза.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Не останавливайся.

Он не спросил, что я имею в виду. Просто кивнул, и его глаза наполнились такой глубокой, бездонной благодарностью, что у меня перехватило дыхание.

— Я не остановлюсь, Машуля. Никогда.

И я поверила ему. Окончательно и бесповоротно. Потому что за эти недели он доказал это не словами, а каждым своим поступком, каждым взглядом, каждым терпеливым днем ожидания. Лед тронулся. И на душе стало и страшно, и невероятно светло.

Глава 19

Марк

Она сказала «не останавливайся». Эти два слова стали для меня кислородом, после месяцев пребывания под водой. Я не стал менять свое поведение — никаких резких движений, никаких попыток ускорить события. Но теперь в наших прогулках, в вечерних чтениях появилась новая, едва уловимая нота — не надежды, а скорее предвкушения.

Я начал обустраивать детскую. Не скрывая этого, но и не привлекая лишнего внимания. Просто в один из дней в комнате рядом с нашей спальней появилась та самая кроватка-карета. Я собрал ее сам, по инструкции, потратив на это полдня. Когда Маша случайно заглянула в комнату, я стоял на коленях и закручивал последний винтик.

Она замерла на пороге. Я почувствовал ее взгляд, но не обернулся, делая вид, что полностью поглощен работой.

— Красивая, — тихо сказала она.

— Прочная, — ответил я, наконец поднимаясь. — Чтобы наш богатырь не разломал.

Мы стояли и смотрели на кроватку. Белое дерево, резные балясины. Она выглядела как крошечный трон.

— Спасибо, — вдруг сказала она. И в ее голосе не было прежней натянутости. Была… мягкость.

— Это же моя работа, — я улыбнулся. — В прямом и переносном смысле.

Она кивнула и, повернувшись, ушла. Но не торопливо, не убегая. А задумчиво. Как будто что-то обдумывая. И в этот момент я понял — мы больше не на минном поле. Мы на тонком льду. Хрупком, но уже выдерживающем наш вес. И нужно было идти очень осторожно, чтобы не провалиться. Но идти.

* * *

Маша

Я стояла под душем, и горячая вода смывала с меня остатки сна. И остатки страха. Кроватка в соседней комнате… она была не просто мебелью. Она была символом. Символом будущего, в котором он видел себя отцом. В котором мы были семьей.

После того утра что-то переключилось внутри. Я перестала анализировать каждый его жест, искать подвох. Я просто начала… принимать. Его заботу. Его присутствие. Его любовь, которую он демонстрировал не словами, а делами.

Как-то вечером, во время чтения, у меня свело ногу. Я вскрикнула от неожиданной боли. Он моментально отбросил книгу и оказался рядом на коленях.

— Где? — коротко спросил он, его руки уже лежали на моей голени.

— Икра, — прошептала я, кусая губу от боли.

Его пальцы, сильные и теплые, принялись осторожно разминать сведенную мышцу. Боль медленно отступала, сменяясь приятным теплом. Я сидела, откинув голову на спинку кресла, и смотрела на его склоненную голову. Он был так сосредоточен, так бережен.

— Лучше? — поднял он на меня глаза.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. В горле стоял ком. Не от боли. От чего-то другого. От понимания, что это — настоящая близость. Не страсть, не обещания. А вот это