Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

Ее поддержка была тихой, ненавязчивой, но невероятно мощной. Она стала тем якорем, который не давал мне сорваться в отчаяние. Когда я чувствовал, что вот-вот сломаюсь, я вспоминал ее глаза, полные веры в меня. И находил силы двигаться дальше.

Однажды вечером, когда я в очередной раз сидел над документами, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, она вошла в кабинет.

— Я не буду тебе мешать, — сказала она. — Просто посижу тут.

Она устроилась в кресле у камина с книгой. Мы не разговаривали. Она читала, я работал. Но ее присутствие согревало комнату, наполняло ее спокойствием. Стресc, который раньше съедал меня изнутри, теперь отступал, стоило ей оказаться рядом.

Спустя пару часов я откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Тупик. Казалось, все пути отрезаны.

— Расскажи мне, — тихо сказала она, отложив книгу.

Я посмотрел на нее. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на меня с таким участием, что мне захотелось все выложить. И я выложил. Все сложности, все тупики, все свои страхи.

Она слушала, не перебивая. А потом сказала:

— А если посмотреть на эту схему вывода денег не как финансист, а как… ну, как я? Как человек, который видит не цифры, а узор? Мне кажется, здесь есть нестыковка. Смотри.

Она подошла к столу и ткнула пальцем в одну из схем движения средств.

— Вот эти переводы… они идут через три разных банка, но заканчиваются в одном. Разве это не подозрительно? Как будто кто-то пытался запутать следы, но в последний момент поленился или испугался.

Я уставился на схему. Она была права! Элементарная логика, на которую я, ослепленный цифрами и гневом, просто не обратил внимания. Эта «нестыковка» могла стать ключом.

— Маша, ты гений! — я вскочил и, не помня себя, схватил ее в объятия и закружил.

Она рассмеялась, обнимая меня за шею.

— Осторожно! Не тряси своего финансового консультанта!

Я поставил ее на пол, но не отпускал. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как бьется ее сердце в унисон с моим.

— Спасибо, — прошептал я. — Ты не представляешь…

— Я представляю, — она положила ладони мне на грудь и посмотрела в глаза. — Потому что мы команда. И вместе мы справимся с чем угодно.

В ту ночь, благодаря ее подсказке, мы с Уваровым вышли на след одного из подставных лиц, через которого Терещенко пытался отмыть деньги. Это был первый луч света в кромешной тьме. И этот луч зажгла она. Моя жена. Мое спасение. Моя самая большая удача.

Глава 17

Маша

Я наблюдала, как Марк превращает наш дом в штаб по спасению его бизнеса. Стол в гостиной был завален бумагами, на стенах висели схемы. Но теперь это не вызывало у меня прежней тревоги. Была какая-то странная отстраненность. Да, мое замечание о схеме переводов помогло. Да, он смотрел на меня после этого с новым уважением. Но это не меняло главного — той пропасти, что все еще зияла между нами.

Он пытался вовлечь меня, делился успехами, спрашивал мнения. И я отвечала. Деловым, ровным тоном. Как консультант. Не как жена. Я видела, как он надеется на большее — на тепло, на участие, на возвращение тех вечеров, когда мы сидели вместе в оранжерее. Но я не могла. Каждый раз, когда я ослабляла бдительность, в голове всплывала картина: его спина в офисе, его голос, говорящий «ска», его измена.

Как-то раз, когда он в отчаянии говорил о проблемах с банком, я дала дельный совет — обратиться к председателю правления. Он удивился, что я помню ту историю с его сыном. Но вместо радости в его глазах я увидела ту самую, опасную надежду. Надежду на то, что вот сейчас лед тронется.

«Нет, — подумала я. — Еще нет».

Когда на следующий день совет сработал и арест со счетов сняли, он привез мне мороженое. Целый килограмм. Мы сидели в гостиной среди бумаг, и он смотрел на меня так, словно ждал, что я растаю вместе с пломбиром.

— Спасибо, — сказала я деловым тоном. — Хорошая стратегическая находка с твоей стороны.

Его лицо на мгновение помрачнело, но он быстро взял себя в руки.

— Это не стратегия, Маша. Я просто хотел сделать тебе приятное.

— Спасибо, — повторила я и встала. — Я устала. Пойду отдохну.

Уходя, я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не сдавался. И в этом была его сила. Но и моя слабость. Потому что где-то глубоко внутри я уже начинала тонуть в этом упорном, терпеливом внимании. И это пугало больше, чем любая ссора.

* * *

Марк

С каждым днем мы все ближе подбирались к Терещенко. Цепочка вывода денег прояснялась, часть средств удалось заблокировать. Бизнес-кризис медленно, но верно отступал. Но кризис в моем доме — нет.

Маша помогала мне. Ее ум был невероятно острым, ее интуиция — поразительной. Но между нами стояла невидимая стеклянная стена. Я мог касаться ее только взглядом. Словами, касающимися работы. Любая попытка перейти на личное встречала вежливый, но непреодолимый отпор.

Как-то вечером, разбирая документы, она вдруг замерла и положила руку на живот. Лицо ее озарила улыбка — та самая, настоящая, которую я не видел целую вечность.

— Что? — спросил я, затаив дыхание.

— Ничего, — она тут же поймала себя и сделала лицо невозмутимым. — Просто малыш пинается.

Мое сердце упало и взлетело одновременно. Он пинается. Наш сын. И она улыбнулась. Но не мне. Просто жизни внутри нее.

— Можно? — я не удержался и протянул руку.

Она посмотрела на мою руку, потом на мое лицо. В ее глазах мелькнула борьба. Длилась она, наверное, секунду. Но для меня показалась вечностью.

— Ладно, — наконец кивнула она.

Я опустился на колени перед ней и осторожно, как святыню, прикоснулся ладонью к ее животу. И почувствовал. Сильный, уверенный толчок. Слезы подступили к горлу. Я поднял на нее глаза, полные надежды.

Но она смотрела куда-то поверх моей головы, и улыбка уже сползла с ее лица.

— Да, сильный, — сказала она ровно. — Надо будет сообщить врачу на следующем приеме.

Она аккуратно отодвинула мою руку и встала.

— Я пойду. Уже поздно.

Я остался сидеть на полу среди разбросанных бумаг, с ладонью, все еще хранящей тепло ее тела и отзвук того толчка. Он был так близко. Наш сын. И она. И все же бесконечно далеко.

Но я не сдавался. Не мог. Потому