Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

о звонке. Не потому что поверила Луизе, а потому что боялась его реакции. Боялась, что его ярость разрушит наш хрупкий, только что установившийся мир. Но трещина появилась. Маленькая, почти невидимая, но я чувствовала ее каждой клеткой своего тела.

* * *

Марк

Я заметил, что Маша снова стала замкнутой. Не такой, как в первые дни, но тень прежней настороженности вернулась в ее глаза. Она отстранилась, перестала искать моего общества, ее улыбки стали редкими и вымученными.

Я ломал голову, что же я сделал не так. Может, слишком настойчив? Может, слишком быстро двигаюсь? Я решил дать ей пространство, отступить на шаг. Перестал приносить завтрак в постель, стал реже заговаривать первым. Но это лишь усугубляло ситуацию. Дистанция между нами снова начала увеличиваться.

Как-то вечером я нашел ее в оранжерее. Она сидела на полу, прислонившись к стеклянной стене, и смотрела в ночное небо. На ее щеках блестели слезы.

— Маша? — я подошел и осторожно опустился рядом. — Что случилось?

Она покачала головой, не глядя на меня.

— Ничего. Просто… гормоны, наверное.

— Не ври мне, пожалуйста, — мягко сказал я. — Я вижу, что тебе плохо. Дай мне помочь. Хоть чем-то.

Она обняла свои колени и прижалась к ним лбом.

— А ты помнишь тот вечер? В своем кабинете? С Эльвирой?

Вопрос ударил меня, как обухом по голове. Я не ожидал этого.

— Помню, — тихо ответил я. — И каждый день проклинаю себя за него.

— А что было после? — она подняла на меня глаза, полные боли. — Ты же не сразу пришел домой. Где ты был? С кем?

Я понял. Это не просто ревность. Это страх. Страх, что это повторится. Что ее доверие снова окажется разбитым.

— Я был в баре, — честно сказал я. — Один. Я пил, пытаясь забыться. Потом поехал к родителям, искать тебя. Потом… потом метался по городу, по всем гостиницам. Маша, клянусь тебе, с того момента, как ты ушла, и до той ночи в кабинете, я не прикоснулся ни к одной женщине. Да и после… это была однажды, и это была ужасная ошибка, которую я никогда не повторю.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются недоверие и желание верить.

— Луиза звонила мне, — наконец выдохнула она. — Говорила, что вы были вместе. Что ты искал у нее утешения.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Гнев, горячий и слепой, закипел во мне. Но я сдержал его. Сейчас важнее было ее спокойствие.

— Она лжет, — сказал я предельно четко. — Я не просто не был с ней. Я подал на нее в суд за клевету и вымогательство. Уваров уже передал в суд все доказательства — записи с камер, ее переписку с тем парнем, которого она к тебе подослала. Ты хочешь, я покажу тебе материалы дела?

Она смотрела на меня, и постепенно напряжение стало уходить из ее плеч. Слезы высохли.

— Нет, — прошептала она. — Не надо. Я… я верю тебе.

Но я видел — чтобы поверить окончательно, ей нужно было время. И я был готов его дать. Сколько угодно.

* * *

Маша

Его слова о суде и доказательствах подействовали на меня лучше любого успокоительного. Он не просто отрицал. Он действовал. Защищал нашу семью от той, что пыталась ее разрушить. И в этом был мой ответ.

Я решила больше не прятаться от своих страхов. На следующий день, когда Марк уехал в офис, я набрала номер Луизы. Та ответила с натянутой нежностью.

— Машенька! Ну наконец-то…

— Больше никогда не звони мне, Луиза, — сказала я холодно и четко. — Я знаю всю правду. И о тебе, и о том парне. И если ты еще раз попытаешься вмешаться в мою жизнь, я сама присоединюсь к иску Марка. Ты останешься без гроша и с испорченной репутацией. Ясно?

На той стороне повисла гробовая тишина. Потом послышался шипящий выдох.

— Ты пожалеешь об этом. Обои…

— Я уже пожалела, — перебила я ее. — О том, что когда-то считала тебя подругой. Прощай.

Я положила трубку и выключила телефон. Руки дрожали, но на душе было невероятно легко. Я сделала это. Я дала отпор. Я защитила свой дом, свою семью. Свой новый, хрупкий мир.

Когда Марк вернулся, я встретила его у двери. Он смотрел на меня вопросительно, ища в моих глазах следы утренних слез.

— Все в порядке, — сказала я и улыбнулась самой настоящей, невымученной улыбкой. — Я поговорила с Луизой. Думаю, она больше не позвонит.

Он удивленно поднял брови, потом его лицо озарила понимающая улыбка.

— Молодец. Сильно?

— Достаточно, — я пожала плечами, чувствуя странную гордость. — Я ведь не только цветочки выращивать умею.

Он рассмеялся, и этот смех снова звучал естественно. Он подошел и, не дотрагиваясь до меня, просто стоял рядом.

— Горжусь тобой.

Этих слов было достаточно. Мы стояли в прихожей, и между нами снова не было дистанции. Было понимание. Мы были командой, которая только что отразила первую атаку извне. И это нас сплотило сильнее, чем недели спокойной жизни.

* * *

Марк

Суд над Луизой Костровой был коротким и предсказуемым. Нашедшие ее журналисты после моего иска быстро потеряли к ней интерес, особенно когда Уваров предоставил неопровержимые доказательства ее клеветы и попыток шантажа. Суд обязал ее выплатить мне компенсацию за моральный вред и опубликовать опровержение. Для меня это было не вопрос денег, а вопрос принципа. Я должен был показать Маше, что могу защитить ее от любых угроз.

В день суда я вернулся домой рано. Маша ждала меня в гостиной.

— Ну как? — спросила она.

— Все кончено. Она больше не появится в нашей жизни.

Она кивнула, и я увидел, как с ее плеч спала последняя ноша. Она встала, подошла ко мне и, встав на цыпочки, поцеловала меня в щеку. Легко, почти невесомо. Но для меня это был поцелуй, сравнимый по силе с вулканическим взрывом.

— Спасибо, — прошептала она.

Я не стал ее удерживать. Просто стоял и смотрел, как она уходит на кухню, и чувствовал, как по моей щеке разливается жар от ее прикосновения. Это был первый поцелуй с того дня, как я нашел ее в постели с незнакомцем. Первый шаг к настоящему физическому сближению.

Вечером мы сидели в оранжерее, которая была почти готова. Оставалось только расставить растения. Мы пили чай и молча смотрели на закат. Ее рука лежала на подушке рядом с моей, и наши мизинцы почти касались друг друга.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — я, кажется, наконец-то поверила, что мы можем