Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

Он больше не спрашивал, можно ли ему что-то сделать. Он просто делал. Починил скрипящую ступеньку на крыльце. Повесил кормушку для птиц и каждое утро наполнял ее зерном. Однажды я нашла в своей комнате новый, очень дорогой альбом по флористике — ту самую книгу, на которую я когда-то смотрела в магазине, но не купила, считая это излишней роскошью.

— Это ты? — спросила я его за ужином.

Он кивнул, отведя взгляд.

— Ты как-то упомянула, что он тебе нравится. Я подумал… для вдохновения.

Он слушал. Он действительно слушал меня. И это было опаснее, чем любые слова и извинения. Потому что против слов можно было выстроить стену. А против этих маленьких, ежедневных доказательств его внимания — стена постепенно начинала рушиться.

Как-то раз, листая этот альбом, я наткнулась на фотографию ивы, склонившейся над водой. И вспомнила. Вспомнила, как мы сразу после свадьбы поехали в небольшое путешествие и нашли такую же иву на берегу лесного озера. Мы сидели под ней целый день, ничего не говоря, просто слушая шелест листьев и плеск воды.

Вечером я не удержалась и рассказала ему об этом.

— Помнишь то озеро?

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло узнавание.

— С рыжим котом, который пришел к нам выпрашивать бутерброд? — улыбнулся он.

— Он был не рыжий, а полосатый! — поправила я, и мы оба рассмеялись. Смех прозвучал непривычно и свежо, как первый глоток воды после долгой жажды.

В тот вечер, перед сном, он не сразу ушел. Он постоял в дверях, глядя на меня.

— Спасибо, что вспомнила, — тихо сказал он. — Я боялся, что все хорошие воспоминания стерлись.

— Нет, — честно ответила я. — Не стерлись.

После того как дверь закрылась, я еще долго лежала без сна, перебирая в памяти другие счастливые моменты. Они были. Их было много. И они были настоящими. Как и та боль, что пришла потом. Одно не отменяло другое. И в этом был самый сложный пазл, который мне предстояло собрать.

* * *

Марк

Она заговорила о наших общих воспоминаниях. Это был прорыв. Настоящий, не приукрашенный. Я ловил каждое ее слово, каждый взгляд, как голодный.

Я понял, что не могу просто ждать, сложа руки. Нужно было действовать, но не напором, а тихой осадой. Я начал с малого. Однажды утром я поставил на поднос с завтраком не ромашку, а маленький, нераспустившийся бутон розы из нашего сада. Она ничего не сказала, но бутон простоял в вазочке на ее тумбочке до самого вечера.

Я рискнул на большее. Вспомнив, как она любила музыку, я настроил старый проигрыватель, что стоял в гостиной, и нашел на антресолях нашу старую коллекцию виниловых пластинок. Вечером, когда она спустилась, в доме тихо звучал тот самый джазовый альбом, под который мы танцевали на нашей первой годовщине.

Она остановилась на пороге гостиной, прислушиваясь.

— Откуда ты это достал? — удивилась она.

— Нашел на чердаке. Помнишь, как мы его искали полгода в каждом антикварном магазине?

— Помню, — она медленно вошла в комнату и села в кресло, закрыв глаза. — Он такой же теплый.

Я не предложил ей танцевать. Это было бы слишком. Я просто сел напротив и смотрел, как она слушает музыку, и видел, как по ее лицу разливается спокойствие. Может быть, даже что-то вроде счастья.

В тот момент я понял, что готов на все, чтобы это выражение стало постоянным на ее лице. Даже если для этого мне придется оставаться просто тенью, просто слугой в этом доме. Лишь бы она была счастлива. Лишь бы наш ребенок родился в атмосфере мира, а не войны.

* * *

Маша

Мирные дни пошли на пользу не только мне, но и, как ни странно, Марку. Он стал спать лучше, исчезли синяки под глазами, плечи распрямились. Он все так же уезжал в офис на несколько часов, но теперь возвращался не затемно, а к ужину. И в его рассказах о работе появились знакомые нотки — тот самый азарт и увлеченность, которые я любила в нем.

Как-то раз он приехал раньше обычного, с каким-то плоским свертком в руках.

— На, — он протянул его мне, стараясь сохранить безразличный вид, но я видела, как он волнуется. — Можешь выбросить, если не понравится.

Я развернула бумагу. Это была старая, пожелтевшая от времени архитектурная схема нашего дома. Но в углу была сделана новая, цветная вклейка — эскиз зимнего сада с раздвижными стеклянными стенами, выходящими в сад.

— Я подумал… здесь мало света зимой, — он говорил быстро, сбивчиво. — А ты любишь цветы. Можно пристроить оранжерею. Чтобы ты могла работать с растениями, не выходя из дома. Это же твое.

Я смотрела на эскиз. Это было… идеально. Именно то, о чем я мечтала, но никогда не озвучивала. Он не просто слушал. Он слышал меня. Слышал те части моей души, которые молчали годами.

— Ты… ты сам это нарисовал? — спросила я, пораженная.

Он смущенно кивнул.

— В институте немного чертил. Подумал, может, получится.

У меня вдруг предательски задрожали губы. Я отложила эскиз и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Я не могла смотреть на него, на эту смесь надежды и страха в его глазах. Я поднялась к себе, закрыла дверь и прижалась лбом к прохладному стеклу окна.

Он не пошел за мной. Он дал мне пространство. И в этом было его самое главное изменение — он научился не давить, не требовать, а просто быть рядом.

Вечером я спустилась. Он сидел в гостиной, уставившись в пустой камин.

— Марк.

Он обернулся. В его взгляде была усталость, будто он провел весь день на тяжелой работе.

— Этот зимний сад… — я сделала паузу, подбирая слова. — Он будет прекрасным. Спасибо.

Он медленно выдохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз.

— Значит, строим?

— Строим, — кивнула я.

Впервые за все время я сказала «мы» не по отношению к ребенку, а по отношению к нам двоим. Это было страшно. Но почему-то уже не казалось невозможным.

* * *

Марк

Она сказала «строим». Одно слово, а для него — целая вселенная. Она приняла мой подарок. Не отвергла. Не отмахнулась. Она увидела в нем не попытку откупиться, а то, чем он и был — желание сделать ее счастливой здесь и сейчас.

В тот вечер я позволил себе выпить бокал вина. Первый раз с того дня, как нашел ее в больнице. Я пил не чтобы