Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

— Я не знаю, Марк, — прошептала она, и наконец в ее глазах выступили слезы, медленные и горькие. — Я не знаю, хочу ли я этого ребенка от человека, который так легко, так сразу поверил, что я способна на такую грязь, на такую подлость. Который выгнал меня, как собаку, не дав и слова сказать. Который… — она не договорила, закусив губу, но я все понял. Который сам тут же пустился во все тяжкие. Который сам изменил.

— Я не оправдываюсь, — сказал я, сжимая ее холодные, безжизненные пальцы. — Ничем. Я был ослеплен, я был идиотом, я был худшим подонком. Но клянусь тебе всем, что у меня есть, с того момента, как ты ушла, я не прикоснулся ни к одной женщине. И никогда не прикоснусь. Для меня есть только ты. Всегда была и всегда будет только ты.

Она ничего не ответила. Просто лежала и смотрела в окно, за которым был обычный пасмурный день, а слезы текли по ее вискам и впитывались в белоснежную подушку. Я сидел и держал ее руку, понимая, что никакие слова, даже самые искренние, сейчас не помогут. Только время. Только действия. Только ежедневное, ежеминутное доказательство своей любви и раскаяния.

* * *

Даниил

Я стоял внизу, у главного входа в больницу, и затягивался сигаретой, хотя бросал курить пять лет назад. В голове стучало, как отбойный молоток: «Ребенок. У нее будет ребенок. От него». Я представлял ее лицо в машине скорой помощи — испуганное, потерянное, детское. И чувствовал себя последним подонком, мусором, который вломился в чужую жизнь с дурацкой корзиной конфет и наполеоновскими планами, решив, что он — рыцарь на белом коне, призванный спасти принцессу от злого дракона. А оказалось, что он лишь сорвал занавес в самый неподходящий момент и устроил представление, которое едва не закончилось трагедией.

Ко мне, шатаясь, подошел Марк. Он выглядел на двадцать лет старше, его лицо было изможденным, рубашка — мятая, на скуле красовался свежий синяк, а на губе — запекшаяся кровь. Но в его глазах, глубоко на дне, появилась какая-то новая, стальная решимость.

— Как она? — спросил я, отведя взгляд.

— Врачи говорят, самый острый кризис миновал. Кровотечение остановили. Но полный покой еще несколько недель, как минимум. Ребенка… ребенка сохранили, — он произнес это слово с таким благоговением и болью, что мне стало не по себе.

Я кивнул, чувствуя странное, нелогичное облегчение, смешанное с горечью.

— Я уезжаю, — сказал я, бросая окурок под ноги и задумчиво растирая его ботинком. — Обратно, в Хабаровск. Сегодня же вечером.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— Зачем? Ты же… ты, кажется, не из тех, кто легко отступает.

— Я же что? — я горько усмехнулся, ощущая вкус пепла во рту. — Думал, украду ее у тебя? Увезу в свой замок и буду осыпать алмазами? Посмотри на нее, Левцов. Вглядись. Она любит тебя. Даже через всю эту боль, ненависть и разочарование. Она носит твоего ребенка. Ее место здесь, с тобой, как бы цинично это сейчас ни звучало. Мое место — за тридевять земель от всего этого.

Он молчал, переваривая мои слова.

— Но запомни, — мои слова прозвучали тихо, но с той стальной твердостью, что заставила его встрепенуться. — Если ты еще раз, по своей глупости или по слабости, причинишь ей боль… если я хоть краем глаза увижу в ее соцсетях еще одну слезу из-за тебя… я вернусь. И на этот раз мы поговорим без свидетелей. И по-другому.

Я развернулся и пошел к своей арендованной машине, не оглядываясь. Миссия «спасителя» провалена с треском. Оставалось только отступить с достоинством, оставив их наедине с их болью, их ошибками и их… шансом.

* * *

Маша

Меня выписали через неделю. Врач, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, вручила мне на прощание кипу рекомендаций, рецептов и строгий-престрогий наказ, вбивая его в голову, как гвоздь: «Никаких нервов, молодой человек! — это она уже Марку, который стоял по стойке смирно. — Только покой. Положительные эмоции. Никаких тяжестей, включая сумки с продуктами. Иначе… — она многозначительно подняла палец, и мы оба понимали, что стоит за этим «иначе»».

Марк ждал меня на выходе из больницы с огромным, немного неуклюжим букетом скромных полевых ромашек — моих самых любимых цветов с детства. Он помог мне, бережно, как хрустальную вазу, сесть в машину, предварительно подстелив под спину специальную ортопедическую подушку, и повез не в нашу городскую квартиру, память о которой сейчас была для меня как открытая рана, а куда-то за город.

— Куда мы? — устало спросила я, глядя на мелькающие за окном знакомые и незнакомые места.

— Домой, — коротко и как-то очень уверенно ответил он.

Машина свернула с шоссе на ухоженную загородную дорогу, и вскоре перед нами, за кованым забором, возник тот самый уютный особняк в стиле шале, что мы когда-то с таким восторгом рассматривали в каталогах риелторского агентства, строя воздушные замки и мечтая о далеком-предалеком будущем.

— Ты купил его? — не веря своим глазам, прошептала я. Сердце защемило от нахлынувших воспоминаний.

— Для нас, — он заглушил мотор и повернулся ко мне, его взгляд был серьезным и прямым. — Для нашей семьи. Я купил его в тот день, когда ты уехала. Пытался заглушить боль. Глупо, да? Но теперь… Маша, я не прошу тебя забыть все. Я знаю, что это невозможно. Я прошу дать мне шанс все исправить. Здесь. Поживи здесь. Отдохни, приди в себя. Я буду рядом, всегда, в любой секунде. Но если захочешь, я буду в другом крыле. Или в гостевом доме. Или в городе. Решаешь только ты. Ты — хозяйка здесь.

Я смотрела на дом, на ухоженный сад, на деревянные качели на просторной веранде. Здесь, в наших мечтах, должно было пахнуть свежей выпечкой, звучать детский смех и царить наше счастье. А теперь это был самый красивый в мире лагерь для военнопленных, где нас охраняли боль, недоверие и призрак того вечера в его офисе.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Покой. Положительные эмоции. Может быть, здесь… может быть, вдали от всего…

— Хорошо, — тихо сказала я, не глядя на него. — Я останусь. Но наши отношения… пока… только ради него. — Я положила руку на свой еще плоский, но уже такой важный живот.

Его лицо озарила такая яркая, такая беззащитная надежда, что мне стало почти больно смотреть.

— Согласен. На любых твоих условиях. На любых.

* * *

Марк

Она согласилась. Это было главное. Ее «хорошо» прозвучало для меня