Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

как оправдательный приговор. Я занес ее чемоданы в самую солнечную, просторную комнату на первом этаже с выходом в сад. Сам устроился в дальней, маленькой комнате на втором этаже, из окна которой было видно ее окно. Чтобы знать, когда у нее погаснет свет.

Первые дни были самыми тяжелыми. Она ходила по огромному, пока еще пустоватому дому, как неприкаянная тень, почти не разговаривала, отвечала односложно. Она напоминала мне ту самую Машу, которую я нашел в постели с незнакомцем, — такую же разбитую и потерянную. И вина за это снова и снова вонзалась в меня острым ножом.

Я старался быть невидимкой, тенью, готовой услужить: готовил по рецептам из интернета, изучая, что полезно при беременности, приносил еду на подносе в ее комнату, убирался в саду, чинил калитку — лишь бы быть рядом, лишь бы чувствовать ее присутствие в доме.

Как-то раз, ближе к вечеру, я нашел ее в гостиной. Она сидела в глубоком кресле у камина (который еще ни разу не топился) и смотрела в огромное окно на заходящее солнце. На коленях у нее лежала наша общая фотография в серебряной рамке — мы танцевали на своей свадьбе, счастливые, улыбающиеся, с глазами, полными любви и веры в будущее.

— Помнишь, как мы танцевали наш первый танец? — неожиданно для себя спросил я, замирая в дверях.

Она вздрогнула, но не обернулась.

— Ты наступил мне на ногу. На туфлю, которую я выбирала полгода, — ее голос был ровным, без эмоций.

— А ты сделала вид, что не заметила, — я рискнул сделать шаг внутрь и даже позволил себе улыбнуться. — И прошептала мне на ухо: «Главное — не останавливайся».

Она ничего не ответила, но я увидел, как уголки ее губ дрогнули, пытаясь сдержать улыбку. Это был крошечный, почти невидимый луч света в кромешной тьме нашего отчуждения. И в этот момент мне стало ясно, как день: я буду ждать. Я буду заслуживать ее прощение каждый день, каждую минуту. Столько, сколько потребуется. Год, два, десять. Всю жизнь.

* * *

Маша

Жизнь в загородном доме постепенно обрела свой странный, медленный, почти монастырский ритм. Марк оказался удивительно домашним. Он, который раньше не мог отличить петрушку от кинзы, научился готовить вполне съедобные, а иногда даже вкусные завтраки, каждый вечер читал вслух какую-нибудь спокойную книгу — сейчас это были «Три товарища» Ремарка — сидя в соседнем кресле, и ни разу не попытался перейти те строгие границы, которые я установила. Он был терпелив, как скала, и внимателен, как сиделка.

Как-то вечером, листая ленту соцсетей на своем телефоне, я наткнулась на всплывшую новость в городской паблике. Луиза Кострова, с размазанной тушью и истеричным взглядом, давала комментарий какому-то желтому изданию, обвиняя Марка Дмитриевича Левцова в «несправедливом увольнении», «сексуальных домогательствах» и «использовании служебного положения». Под постом уже копились гневные комментарии и призывы «показать этому жирному коту».

Меня затрясло от ярости, такой чистой и острой, что я едва не уронила телефон. Я молча протянула его Марку, который как раз разливал по кружкам вечерний ромашковый чай.

Он вздохнул, поставив чайник, и внимательно прочел пост. Его лицо стало каменным.

— Я знаю. Константин Александрович (Уваров) уже занимается этим. У нас есть все записи с камер в подъезде, ее разговор с тем… наемником, где она ему платит. И ее переписка. Она не уйдет просто так, теперь она пойдет ко дну и попытается утянуть за собой меня.

— Что ты собираешься делать? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал холодно.

— Я уже уволил ее по статье за аморальный проступок и разглашение коммерческой тайны. А теперь мой юрист готовит иск в суд за клевету и причинение морального вреда. Причем немалого, — его голос стал твердым и ровным, в нем не было и тени сомнения. — Хватит с меня. Я позволил ей один раз разрушить мою жизнь, мое доверие к тебе. Второго раза не будет. Никогда.

Я смотрела на него, на его сжатый подбородок, на твердый взгляд, и видела не того ослепленного яростью, неуправляемого мужчину, что выгнал меня из дома, а хозяина своей судьбы, человека, берущего ответственность за свои ошибки и дающего отпор. Это было… ново. И, как ни странно, заставляло смотреть на него другими глазами.

В тот вечер, когда он, пожелав спокойной ночи, уже уходил к себе на второй этаж, я неожиданно для самой себя остановила его.

— Марк…

Он обернулся на пороге, вопросительно подняв бровь. Свет из коридора выхватывал его усталый профиль.

— Спасибо. За этот дом. За… заботу, — выговорила я, и слова дались мне нелегко.

Он улыбнулся. Не той победоносной или виноватой улыбкой, что я видела раньше, а той самой, старой, нежной, немного застенчивой улыбкой, что заставила мое сердце когда-то дрогнуть и полюбить его. И в его глазах я увидела ту самую, неподдельную нежность, что была на нашей свадебной фотографии.

— Всегда, Машуля, — тихо сказал он. — Спи спокойно.

Дверь закрылась, оставив меня в тишине огромной спальни. Я осталась одна, положив руку на свой живот, где, как мне почудилось, что-то едва заметно шевельнулось. И впервые за долгие недели боли, гнева и отчаяния я почувствовала не всепоглощающую тяжесть, а слабый, едва уловимый, но упрямый росток надежды. Он был хрупким, как первый весенний подснежник, пробивающийся сквозь мерзлую землю. Но он был.

Глава 13

Маша

Спустя две недели жизни в загородном доме доктор разрешил мне короткие прогулки. Первый выход в сад напоминал освобождение из добровольного плена. Воздух, напоенный ароматом влажной земли и первых осенних цветов, показался мне самым целебным наркотиком.

Марк шел рядом, на почтительном расстоянии, готовый подхватить при малейшем намеке на слабость. Его молчаливая опека начинала принимать новые формы. Вместо неуклюжих букетов в вазе на моем тумбочке теперь стояла изящная икебана из веток и сухоцветов, подобранная с удивительным вкусом. Он угадывал мои желания, прежде чем я сама их осознавала: то приносил плед, когда я лишь собиралась попросить, то ставил на стол чашку именно того чая, о котором я мечтала.

— Ты не должен читать мои мысли, — как-то утром я не выдержала, когда он молча протянул мне книгу, которую я вчера искала глазами по полкам.

— Я не читаю, — он улыбнулся уголками губ. — Я просто смотрю на тебя. Всегда смотрел.

Эти слова повисли в воздухе, напоминая и о близости, и о пропасти между нами. Он смотрел, но не видел, когда это было важнее всего.

Как-то раз, возвращаясь с прогулки, мы увидели у