Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

— Маша, что такое? — вторил ему голос Дэна.

— Свали отсюда! — рыкнул Марк и вновь вернул мне свое внимание.

— А-а-а… — казалось, вся боль сконцентрировалась внизу живота.

— Юля! — прокричал муж. — Скорую… — последнее, что услышала я, прежде чем полностью потеряла сознание.

* * *

Марк

Словно какая-то неведомая сила, тугая и неумолимая, как резиновый жгут, потянула меня к салону жены. Я стоял в вечерней пробке, уставившись в алые стоп-сигналы впереди, и вдруг осознал: все эти дни, пока я искал ее, пока метался между пустой квартирой и офисом, я вел себя как загнанный зверь, но не как мужчина, готовый бороться за свою женщину. Мысль «А что, если она и правда уйдет? Насовсем? Не просто спрячется, а исчезнет из моей жизни?» вонзилась в мозг острой занозой. Рука сама вывернула руль, послав машину в сторону ее салона, прочь от давящих стен офиса и бесконечных, бессмысленных без нее отчетов.

Администратор, милая девушка Юля, которую я когда-то сам нанимал по просьбе Маши, встретила меня странным, испуганным взглядом. Она заерзала на месте, увидев меня.

— Марк Дмитриевич, Мария Сергеевна у себя, но… у нее посетитель, — выпалила она, и по ее лицу пробежала тень, словно она выдала какую-то страшную тайну.

«Посетитель». Слово ударило в висок, отозвавшись глухим эхом. Не «клиент», не «поставщик». «Посетитель». Я кивнул, стараясь сохранить маску безразличия, и прошел по знакомому коридору, где на стенах висели подобранные Машей репродукции Моне. Воздух пах свежими цветами и дорогим парфюмом — ее миром, в котором я стал чужаком.

Я не стучал. Распахнул дверь и застыл на пороге, впитывая картину, что вогнала в сердце ледяной клинок и тут же разожгла в жилах адский огонь. Какой-то ухоженный, уверенный в себе мужчина, явно не из нашего города, в идеально сидящем костюме, стоял, прислонившись к ее столу. В его руках была дурацкая, огромная корзина, набитая конфетами и экзотическими фруктами. И он улыбался. Улыбался МОЕЙ жене. Моей Машке. А она… Она не отталкивала его. Она смотрела на него, и на ее лице было то сложное выражение, которого я не видел уже целую вечность — смесь смущения, усталости и какой-то неуверенной благодарности.

Пелена. Красная, горячая, свинцовая пелена заволокла глаза, сдавила виски. Я не помнил, что крикнул. Какое-то животное рычание вырвалось из моей груди. Мир сузился до этого наглого, улыбающегося лица. Я ринулся вперед, отшвырнув на пути стул.

Первый удар кулаком пришелся ему в челюсть. Хруст, отдавшийся в костяшках. Он ахнул, отшатнулся, и в его глазах мелькнуло не столько боль, сколько удивление. Но уже через секунду это удивление сменилось холодной яростью. Он был крепким парнем. Его ответный удар, короткий и точный, пришелся мне в скулу, отчего в ушах зазвенело, и по губе разлилось тепло крови. Плевать. Пусть бьет. Я чувствовал только одну яростную, животную потребность — стереть его с лица земли, уничтожить угрозу, разорвать в клочья того, кто посмел вторгнуться на мою территорию, кто посмел улыбаться МОЕЙ женщине.

— Хватит! Прекратите! — отчаянный, надрывный крик Маши пробился сквозь гул в голове.

Я на секунду замер, увидев ее, бледную, как полотно, с огромными испуганными глазами. Она пыталась встать между двумя разъяренными быками, ее тонкие руки были протянуты, чтобы разнять нас. И в этот момент он, этот тип, неуклюже оттолкнул ее, чтобы снова ринуться на меня.

Я услышал глухой, мягкий удар ее тела о край тяжелого дубового стола и короткий, обрывающийся стон.

Вся ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим душу, абсолютным, парализующим ужасом.

Маша, согнувшись пополам, медленно, как в замедленной съемке, сползала на пол. Лицо ее стало еще более бледным, глаза закатились, веки сомкнулись.

— Маша! Машенька!

Я бросился к ней, отшвырнув того мужика, который тоже замер в ошеломлении. Я подхватил ее на руки. Она была невесомой, безжизненной тряпичной куклой. Ее голова беспомощно откинулась на мою руку.

— Юля! — заорал я так, что, казалось, содрогнулись и задребезжали стекла в панорамном окне. — Скорую! Немедленно! Быстро!

Мир перевернулся, потерял все краски и звуки. Больше не существовало ни этого мужика, ни разгромленного кабинета, ни разбросанных бумаг, ни обид. Существовала только она, моя Маша, белая как полотно, с синевой под глазами, и всепоглощающий, дикий страх, что я только что потерял ее навсегда.

Глава 12

Маша

Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то рвал полотно реальности на клочки. Резкий, режущий ноздри запах нашатыря. Голоса, доносящиеся сквозь толщу воды: «Давление падает!», «Осторожно!». Качка. Я лежала на чем-то жестком и узком, и над ним склонялись смутные силуэты в белом.

— Живот… — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, слабым. И тут же новая волна боли, острая, режущая, живая, скрутила меня изнутри, заставив сжаться в комок. — Болит… очень…

— Держитесь, Мария Сергеевна, — сказал чей-то спокойный, профессиональный голос, и чья-то рука легла мне на лоб. — Сейчас все будет. Сосредоточьтесь на дыхании.

«Что будет?» — мелькнула паническая, бессвязная мысль. Я попыталась поднять руку, дотронуться до источника боли, но мои конечности были ватными, непослушными. В глазах плясали темные пятна, вытесняя белые стены машины скорой помощи.

Потом — ослепительно яркий свет потолка приемного покоя, бегущие над головой плафоны, щелкающие колеса каталоги, увозящие меня вглубь больничного лабиринта. И сквозь весь этот хаос — чье-то теплое, до боли знакомое касание руки. Марк. Он был здесь. Его пальцы сжали мои с такой силой, будто боялись, что я улечу, рассыплюсь, исчезну.

— Виноват… — услышала я его сдавленный, надтреснутый шепот прямо у уха. — Прости, прости меня, родная…

Но я не могла ответить. Язык был тяжелым и ватным. Новая судорога, еще более сильная, свела низ живота, заставив меня застонать. Где-то вдали, за стеной, плакал ребенок. Настойчиво, тревожно. Странно. Мне показалось, или это плакала я сама, какая-то моя забытая, беспомощная часть?

* * *

Марк

Часы в стерильной, пропахшей антисептиком приемной больницы шли мучительно медленно, растягивая каждую секунду в вечность. Я метался по короткому коридору, как дикий зверь в клетке, не в силах усидеть на пластиковом стуле. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Тот тип, Даниил, сидел на скамейке у стены, ссутулившись, и молча смотрел в линолеумный пол, заламывая пальцы. Мы обменялись парой фраз, даже представились, как дураки на дуэли перед смертельной схваткой. «Марк Левцов». «Даниил Градов». Но сейчас до него не было никакого дела. Он был лишь частью кошмара, который я сам же и устроил.

Дверь с табличкой «Врач» открылась, и