Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева

— Родственники Марии Левцовой?

— Я муж! — шагнул я вперед, инстинктивно оттесняя Даниила своим плечом. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Ваша супруга в реанимационном отделении, — врач говорил четко, отчеканивая каждое слово, и его холодный тон замораживал кровь. — У нее открылось маточное кровотечение. Достаточно сильное.

Земля ушла из-под ног. Я почувствовал, как подкашиваются колени, и схватился за холодную стену для опоры, чтобы не рухнуть.

— Кровотечение? Почему? От удара? Она… она умрет? — последнее слово вырвалось хриплым шепотом.

— Причины выясняются. Сейчас врачи борются за ее жизнь, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал еще суровее, — и за жизнь ребенка.

Ребенок.

Это слово прозвучало не как слово, а как глухой подземный взрыв, от которого содрогнулось все мое существо. В ушах зазвенело.

— Ребенка? — переспросил я, не веря.

— Срок маленький. Около шести недель. Прогнозы очень осторожные. Шансы, безусловно, есть, но ситуация критическая. Вам нужно подписать согласие на проведение возможных оперативных вмешательств.

Шесть недель. Значит, тогда… перед ее отъездом. В ту последнюю ночь, когда я просто держал ее, еще не зная, что уже потерял. Наш ребенок. Наше с ней продолжение. То, о чем мы иногда шептались в темноте, но все откладывали «на потом».

Ко мне подошел Даниил. Он был бледен, как смерть, и его обычно уверенное лицо было искажено гримасой шока.

— Ребенок? — переспросил он тихо, глупо, как эхо.

Я мог только кивнуть, сжав челюсти так, что они затрещали. В горле стоял огромный, колючий ком. Вся моя злость, вся ревность к этому мужчине куда-то испарились, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и всепроникающий стыд.

— Держись, — неожиданно сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он положил руку мне на плечо, и это касание было лишено какого бы то ни было вызова. — Сейчас ей нужны оба… или кто угодно, лишь бы она выжила. И он.

Я лишь снова кивнул, глотая слюну и слезы, которые предательски подступили к глазам. Мой ребенок. Наш ребенок. И я, своим идиотским поведением, своим ослепляющим недоверием, своей дикой, животной дракой, мог уничтожить все это в один миг. Навсегда.

* * *

Маша

Я плыла в темной, теплой, вязкой воде, изредка выныривая на поверхность, где царили боль и голоса. Боль стала приглушенной, далекой, благодаря капельнице, впускавшей в вену что-то прохладное и успокаивающее. Но страх был здесь, внутри, живой, цепкий и удушливый, как подушка, прижатая к лицу.

— Машенька… родная моя… — услышала я сдавленный, дрожащий голос матери.

Я с огромным усилием открыла глаза, словно веки были налиты свинцом. Над моим лицом склонились два родных, любимых силуэта — мама и папа. В их глазах, налитых слезами, стоял неподдельный, животный ужас. Такого я не видела никогда.

— Мама… — мой голос был слабым, сипящим шепотом. — Что со мной? Что случилось?

— Тихо, доченька, тихо, не говори, — она гладила мою руку, запутавшуюся в трубках капельницы, а по ее щекам беззвучно текли слезы. — Ты в больнице. Все будет хорошо. У тебя просто… небольшой сбой. Угроза.

— Какая угроза? — настойчиво прошептала я, чувствуя, как паника снова поднимается внутри.

Отец, стоявший за ее спиной, тяжело вздохнул. Его лицо было старым и серым.

— Угроза выкидыша, Машуль, — тихо сказал он, и слова его упали, как камни.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Выкидыш. Значит, это не сон, не галлюцинация. Я и правда беременна. От Марка. В самый разгар нашего кошмара, нашего взаимного уничтожения.

— Где Марк? — спросила я, не открывая глаз.

— В коридоре. Его не пускают сюда, — еще тише ответил отец. — Он… он в ужасном состоянии, Машуль. Не узнать его.

Я отвернулась к стене, на которую падал холодный свет больничной лампы. Слезы, горячие и соленые, подступили к горлу, заставляя сглотнуть. Ребенок. Ребенок, которого мы так хотели все эти счастливые годы. О котором я иногда позволяла себе мечтать, чувствуя его крепкие объятия. И сейчас этот крошечный комочек жизни, наше с ним чудо, висит на волоске. Из-за чего? Из-за нашей гордости, нашей глупости, нашего неумения прощать и слушать.

— Врач говорит, что есть все шансы сохранить, — продолжала мама, пытаясь говорить бодро, но ее голос предательски дрожал. — Главное — полный покой. Абсолютный. И… никаких стрессов. Никаких.

Никаких стрессов. Горькая, истерическая усмешка застряла где-то глубоко внутри. Слишком поздно для таких советов. Самый большой стресс своей жизни я уже пережила. И виновник его сейчас стоял за дверью.

* * *

Марк

Мне разрешили войти в палату только на следующее утро, после того как Машу перевели из реанимации в обычную палату. Она лежала на белоснежной кровати, затерявшись среди подушек и одеял, и казалась такой маленькой, хрупкой и беззащитной, что сердце сжалось от боли. Глаза ее были закрыты, но по напряженным, слегка подрагивающим векам я понял, что она не спит, а просто прячется от мира.

Я подошел, стараясь ступать бесшумно, и сел на жесткий пластиковый стул рядом с кроватью. Не решаясь прикоснуться, сложил руки на коленях, чтобы они не дрожали.

— Маш… — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Прости.

Она медленно открыла глаза. В них не было ни ненависти, ни любви, ни даже упрека. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и пустота, как после долгой бури.

— Ты знал? — тихо спросила она, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Про ребенка? До вчерашнего дня?

— Врач сказал вчера. В приемной. Я… я не знал, — честно признался я, чувствуя, как жгучий стыд снова заливает меня с головой. — Если бы я знал… Боже, Маша, если бы я знал!

Она кивнула, почти незаметно, и перевела взгляд на потолок.

— Ирония судьбы, да? — голос ее дрогнул, но слез не было. Она была пуста и для слез. — Мы оба с тобой изо всех сил рушим все, что у нас было, все, что строилось годами… А тут… такая хрупкая, новая жизнь. Посреди всего этого ада.

— Мы не будем ничего рушить, — сказал я с внезапной, отчаянной горячностью, наклоняясь к ней. — Я все исправлю. Слышишь? Все. Я буду на руках носить тебя. Я буду дышать за тебя, если понадобится. Я сделаю все, что ты скажешь, все, что потребуется. Только… только дай нам шанс. Ему. — Я нерешительно, почти с благоговением, коснулся ладонью ее живота, скрытого под легким больничным одеялом. Там, под тонкой кожей, билась наша общая надежда.

Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Просто лежала и смотрела в