Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Её крик эхом отдаётся в тесной кухне, смешиваясь с запахом разлитого соуса и её пота.

Я смотрю на неё — раскрасневшуюся, с закрытыми глазами, с губами, искусанными в кровь, — и знаю, что она моя.

Всегда была.

Всегда будет.

И никакой Альберт, никакие розы, никакие Парижи этого не изменят.

Глава 37

Я поднимаю Олю на руки, её тело лёгкое, всё ещё дрожащее от оргазма, и несу в её комнату, быстро ориентируясь в полумраке квартиры. Её запах — пот, слёзы, желание — кружит голову, и я сбрасываю её на узкую односпальную кровать, покрытую старым пледом с цветочным узором. Комната маленькая, уютная, но тесная: книжные полки забиты томами, бумажные птички покачиваются под потолком, а на подоконнике — одинокий кактус, освещённый тусклым светом фонаря с улицы.

Я переворачиваю её на живот, прижимая к матрасу, чтобы насадить на член и выжечь из этой комнаты последние следы её невинности.

Больше никакой ложной скромности. Оля выгибается подо мной на каждый толчок, стонет, когда я сжимаю её грудь, рычит, когда врезаюсь снова, глубже, грубее, как будто хочу вбить в неё свою власть.

Мы падаем, мокрые и уставшие, только когда её тело пропитано мной — моей спермой, моим запахом, моим желанием.

Второй оргазм вырывается из меня с хриплым рыком, и я втираю его в её кожу, чувствуя, как она вздрагивает под пальцами.

— Мне в душ надо, — бормочет она, пытаясь спихнуть меня с себя, но её голос слабый, надломленный.

Я слишком ленив, чтобы шевелиться, её тепло подо мной — как наркотик.

— Будет надо, когда я решу, — отвечаю, прижимая её сильнее к кровати.

— Постель грязная! Рустам, вся в крови! — её голос дрожит, и я вижу, как она смотрит на простыню, где пятна крови от моего пореза смешались с её потом и моими следами.

Блять, я и забыл про рану.

Кровь запеклась, плечо ноет, но это только подстёгивает.

— Давай ментов вызовем. Ты обвинишь меня в изнасиловании, а я тебя в покушении на убийство.

— Смешно, — она наконец спихивает меня, встаёт, и её движения резкие, злые. — Ну что встал, иди мойся, я пока кровать перестелю. Господи, тут как будто поножовщина была.

— А страсть только такой и должна быть, — ухмыляюсь я, глядя на неё — растрёпанную, с покрасневшими щеками, в этом нелепом платье, которое она натягивает, пытаясь прикрыть наготу. — Чтобы брызги слёз, крови и спермы.

— От такой страсти либо устанешь, либо умрёшь. Иди в душ! — она почти кричит, и я вижу, как её глаза блестят — то ли от злости, то ли от слёз.

— Только с тобой, — я подхватываю её под задницу, прежде чем она успевает улизнуть, и несу в ванную. Она бьётся в моих руках, но слабо, как будто силы уже на исходе.

Ванная крохотная, но чистая и уютная с большим зеркалом, в котором отражаются наши силуэты. Вода тёплая, лениво стекает по телу, смывая кровь, пот, её запах.

Я смотрю на неё открыто, жадно, разглядывая каждый изгиб — маленькую грудь, тонкую талию, бёдра, которые всё ещё дрожат.

Она отводит взгляд, её щёки горят, и я вижу, как она пытается спрятаться за движением — берёт губку, мылит её, стараясь не смотреть на меня.

Потом достаёт бинт, аккуратно перематывает мою руку, её пальцы дрожат, но движения осторожные, почти нежные.

— Я могла убить тебя, — шепчет она, не поднимая глаз.

— Запросто, — пожимаю плечами, чувствуя, как её прикосновения будят что-то тёплое в душе, но я давлю это в себе.

— Я хотела убить тебя, как ты не понимаешь?! — она кидает в меня стакан с зубной щёткой, и он грохочет, падая на пол. — У нормального человека не должно возникать таких желаний!

— Нормальным быть скучно, — ухмыляюсь я, подхватывая её взгляд. — Есть хочешь?

— Это тонкий намёк, что я должна ещё и приготовить тебе? — она фыркает, пытаясь натянуть халат, но я выхватываю его из её рук, качая головой.

— Мне нравится видеть тебя голой, — говорю я, и её глаза вспыхивают гневом, но она сдаётся, бросает халат на пол. — Да я сам могу приготовить.

— Умеешь готовить? — она смотрит с недоверием, но в её глазах мелькает любопытство.

— Ну, у меня не было мамы, которая бы мне готовила. А пока малой был, на всю банду супы варил, пока драться не научился.

— Чтобы не готовить больше?

— И поэтому тоже.

Мы молча наводим порядок на кухне — я собираю осколки тарелок, она вытирает стол, и запах лимона от моющего средства смешивается с её теплом. Потом так же молча готовим котлеты и варёную картошку. Она режет лук, морща нос, а я жарю мясо, и шипение сковороды заполняет тишину.

Даже странно насколько эта тишина между нами кажется комфортной.

Только когда садимся за стол, она смотрит на меня, её глаза серьёзные, почти усталые.

— Рустам, то, что произошло здесь, не должно повториться, — говорит она, и её пальцы сжимают вилку так, что костяшки белеют.

— Ладно, в следующий раз можно и без крови обойтись, — ухмыляюсь я, но её лицо мрачнеет.

— Я встречаюсь с Альбертом! У нас отношения.

— Это пока жена его не узнает, — бросаю я, и её глаза вспыхивают.

— Его жена смертельно болеет и вряд ли устроит скандал.

— Чем болеет? — спрашиваю, прищурившись.

— Она в коме.

Я удивлённо поднимаю брови, и мозг начинает работать на полную.

Оля думает, что жена дипломата в коме, поэтому он с ней, а это можно использовать.

Связи Микрюкова могут пригодиться для транспортного коридора.

А правду можно сказать потом.

— Я не знал, — говорю я, делая вид, что задумался.

— Ну вот, видишь. Всегда нужно до конца узнавать информацию, — она смотрит с вызовом, но её голос дрожит.

— Согласен. Значит, он по-настоящему влюблён в тебя и, возможно, сделает тебя счастливой.

— Ну слава богу, ты понял это, — она выдыхает, но в её глазах — настороженность. — Надеюсь, теперь мы расстанемся по-человечески, и ты не будешь вламываться ко мне и… вот это всё.

— А что, не понравилось вот это всё? — я пинаю её под столом, и она вздрагивает, её щёки снова краснеют. — Не слышу, — подначиваю я, наклоняясь ближе.

— Это не имеет значения! Это просто секс, — она отводит взгляд, принимаясь доедать котлету.

— Ну раз просто секс, тогда тем более не вижу смысла всё заканчивать. Поверь, я твоей личной жизни не помешаю, — встаю, чтобы убрать посуду.

— Рустам! Я не могу и с ним, и с тобой! — её голос срывается, и она смотрит на меня