Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Ждал, что дома я хожу в коротком пеньюаре и чулках? — выпаливаю я, пытаясь скрыть смущение за сарказмом.

— Нет, но точно не ожидал увидеть на пижаме Симпсонов, — он смеётся, и его глаза искрятся. — Ты слишком интеллектуал для этого убожества.

— Это убожество — самый ироничный справочник людских пороков. Очень познавательно и забавно, — фыркаю я, отступая, чтобы он вошёл. — Проходи.

Он входит в коридор, и я замечаю, как его взгляд скользит по мне — не нахальный, но внимательный, как будто он пытается разгадать, что творится в моей голове. Коридор тесный, пахнет книгами и маминым чаем, на вешалке висит моё старое пальто, а на полу — пара моих кед, которые я так и не убрала. Альберт закрывает дверь за собой, и в этот момент квартира кажется ещё меньше, его присутствие заполняет всё пространство. Он поворачивается ко мне, и его лицо смягчается.

— Боже, Оль, как я по тебе скучал, — говорит он, и его голос низкий, тёплый, как будто обнимает. — Давно нужно было просто прийти.

Я чувствую, как сердце сжимается — от его слов, от его взгляда, от того, как он стоит здесь, в моём маленьком мире, и всё ещё хочет быть частью его. Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке, я жду другого. Того, кто не будет просить разрешения, кто просто ворвётся и заберёт меня. И от этой мысли мне становится стыдно.

— Угрозы не твой конёк, — отвечаю я, стараясь звучать легко, но голос дрожит. — Ну, что тебе нужно?

— Сопроводить тебя на спектакль сестры, — он улыбается, и в его глазах мелькает что-то мальчишеское. — Я, кстати, думал, что я не понравился ей. Но, очевидно, твоё счастье для неё важнее собственных предрассудков.

— А ты так уверен, что ты моё счастье? — я поднимаю бровь, скрещивая руки, но внутри всё трепещет. Его уверенность, его тепло — это то, что я должна хотеть, но почему-то всё время оглядываюсь на дверь, как будто жду, что Рустам ворвётся и остановит его.

— Ещё нет, но я намерен это исправить, — он делает шаг ближе, и я чувствую его парфюм — дорогой, с нотами сандала, такой чистый, такой… правильный. — Оль… Пойдём со мной на спектакль. Вспомним, как нам хорошо было в Париже. Потом погуляем. Напьёмся кофе, наедимся круассанов.

Я замираю, глядя на дверь, и всё жду, когда она распахнётся, когда Рустам ворвётся, чтобы остановить Альберта и его намерения, которые, судя по его взгляду, далеки от приличных. Но дверь молчит. Никто не приходит. Для Рустама я, наверное, очередной причал, куда он заходит после своих пиратских дел, когда ему удобно. И вряд ли его заботит, что со мной происходит, пока он грабит свои корабли в море. Эта мысль должна освобождать, но вместо этого она режет, как нож, оставляя пустоту.

— Ну, пойдём, — выдыхаю я, чувствуя, как сдаюсь. — Жди тут, я платье надену, ну и причешусь.

— Хочешь, можешь прямо в пижаме пойти, — он подмигивает, и я невольно смеюсь.

— Тогда ты точно станешь героем светской хроники.

Платья у меня, если честно, нет — то бежевое из Парижа так и висит в шкафу, как напоминание о другой жизни. Я надеваю простую блузку кремового цвета и шёлковую юбку в пол, которая мягко облегает бёдра. Волосы зачёсываю наверх, в небрежный пучок, наношу макияж — немного туши, лёгкие тени, помаду нюдового оттенка. В зеркале я вижу себя — не ту Олю, что пряталась в библиотеке, но и не ту, что танцевала под луной в Париже. Просто Олю, которая пытается быть кем-то, кем, может, и не является.

Альберт встречает меня в коридоре, и его взгляд — восхищённый, почти благоговейный — заставляет моё сердце пропустить удар.

— Ты прекрасна, — выдыхает он, и я чувствую, как щёки горят.

Мне нравится это чувство — его желание, его тепло, то, как он смотрит на меня, как на чудо. Он помогает мне надеть пальто, его пальцы ненадолго задерживаются на моих плечах, и я чувствую лёгкую дрожь. Он открывает мне дверь машины, пристегивает ремень, и его рука случайно — или не совсем случайно — касается моей груди, а губы оставляют тёплый след на щеке.

Я хочу что-то ощутить. Хочу почувствовать жар, как с Рустамом, хочу, чтобы моё тело отозвалось, как тогда, в кухне, в душе, на кровати.

Но вместо желания — только острая необходимость выйти из машины, вернуться домой, запереться и ждать.

А вдруг именно сегодня придёт Рустам? А вдруг именно сегодня он найдёт время причалить в мой порт?

Эта мысль — как яд, который я сама вливаю в себя, и я ненавижу себя за неё. Альберт говорит что-то, его голос мягкий, но я едва слышу, глядя в окно, где московские огни мелькают, как чужие звёзды. Я улыбаюсь ему, киваю, но внутри всё кричит: я не твоя. Пока не твоя.

Глава 40

Мы с Альбертом почти опаздываем, пробираемся к нашим местам в театре в сплошной темноте, держась за руки, чтобы не споткнуться. Зал пахнет старым бархатом, духами и лёгким ароматом воска от свечей, которые горят где-то на сцене.

Я чувствую, как его пальцы сжимают мои — тёплые, надёжные, — и это успокаивает, но где-то в глубине всё ещё тлеет тревога. Мы усаживаемся, и свет гаснет, оставляя лишь мягкое сияние софитов. Как только начинается основное действо, все мысли — о Рустаме, о его фото, о его власти надо мной — мигом вылетают из головы. Это волшебство, которое я чувствую каждый раз, когда на сцену выходит Аня.

Её движения — плавные, как вода, её голос — чистый, как хрусталь, и я не могу поверить, что мы с ней одной крови. Она там, в центре света, а я здесь, в тени, и всё же горжусь ею так, что сердце готово лопнуть.

В антракте мы с Альбертом ходим под руку по фойе, где ковры глушат шаги, а хрустальные люстры отбрасывают золотые блики на мраморный пол.

Мы пьём шампанское из тонких бокалов, пузырьки щекочут горло, и я смеюсь, когда он рассказывает какую-то историю о своём дипломатическом приёме в Париже.

Его глаза блестят, он смотрит на меня, как будто я — единственная в этом зале, и я начинаю забывать, как с ним было весело и интересно. Его голос — мягкий, с