Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Она смеётся, наливает мне чай из пузатого заварника, пар поднимается, щекочет лицо.

— У тебя, кстати, тоже. Как там твой женатый Альберт? Пишет?

В животе на секунду холодеет, но пальцы всё так же тянутся за второй гренкой, как будто еда может отодвинуть мысли.

— Постоянно. Но не думай, что это что-то серьёзное. Мне ещё не тридцать, чтобы переживать за тикающие часы.

— Нет-нет, я ни на что не намекаю. Хочешь ещё пожарю?

— Нет, давай я посуду помою, а ты иди отдыхай.

Она замирает с полотенцем в руках, приглядывается ко мне внимательней.

— Я не устала. Давай, может, погулять сходим? Тут есть лесные дорожки, только сапоги резиновые надо надеть.

Тепло от кухни прилипает к коже, но в душе уже шевелится предвкушение прохлады и запаха мокрой коры.

— Я только за, мам. Тогда сейчас оденусь и выдвигаемся.

Мы бок о бок моем посуду. Вытёртые полотенца пахнут солнцем и свежестью. Потом идём одеваться.

В комнате беру телефон. Экран вспыхивает, и первым выходит на свет мирно-липкое сообщение от Альберта:

«Доброе утро, солнышко. Когда увидимся?»

«Я у мамы на даче. Приеду только в понедельник».

«Очень жаль, буду скучать».

Улыбаюсь краем губ, как на секретной фотографии, и тут же пролистываю очередной десяток пропущенных от Рустама. Под ними лежит сообщение, которое не притворяется вежливым:

«Рано или поздно тебе придётся вернуться в город, сука».

Будто кто-то пролил внутрь ведро ледяной воды. Вся радость от утреннего рая съёживается, как ткань в слишком горячей стирке, оставляя после себя липкий страх. А если он меня убьёт? Ну вот просто возьмёт и убьёт. А если придёт за мамой или за кем-то из семьи? Он ведь бандит, отморозок, и неизвестно, чем занимается. В висках глухо стучит кровь.

Звоню Ане. Не для того, чтобы рассказать про Рустама, а чтобы поставить охрану на квартиру, которой мы всегда пренебрегали. Мама отказывалась, боялась забыть код, а мне было всё равно. Я не думала, что такой, как я, вообще когда-нибудь будет грозить опасность. Теперь думаю о коде, как о талисмане.

— Оль, привет? Всё хорошо?

— Да, отлично. Я у мамы. Ань, а помнишь, ты предлагала квартиру поставить на охрану?

Глупо, что голос дрожит, хотя слова вроде бы бытовые.

— Всё-таки что-то случилось?

— Нет-нет, просто по подъезду шастают всякие, не хочу бояться.

Сквозь окно тянет лесной прохладой, и мне хочется в неё нырнуть с головой.

— Точно? Оль?

— Ты была такой красивой на спектакле…

— Тему перевела. Молодец. Но приятно, что ты всё-таки пришла. С Альбертом?

— С ним.

— Мне он всё ещё не нравится, но, похоже, тебе с ним комфортно?

Да. Именно. С ним комфортно, а с Рустамом я на границе: желание быть с ним и стыд за это царапают изнутри, как кошки в шкафу.

— Ты права. Так что насчёт охраны?

— Рома всё устроит. Сегодня сделают.

— Спасибо, сестрёнка.

Коридор наполняется шорохом маминого плаща.

— Оль, ты идёшь? — заглядывает мама, уже полностью готовая к прогулке.

Я тоже бегом собираюсь и иду в лес, надеясь, что прохладный воздух задавит страхи и желание, которые смешиваются между собой в причудливый узор.

Лес принимает нас влажной прохладой и запахом хвои. Глина чавкает под сапогами, ветки царапают рукава, вдалеке стучит дятел. Дышится глубоко. Воздух пролетает через лёгкие, освежает изнутри. Рядом идёт мама, и её шаги в такт моим успокаивают, как старая колыбельная.

* * *

Охрану действительно ставят к моему приезду: на двери появляется аккуратная панель, и короткий электронный писк признаёт меня своей.

Я ввожу код и вхожу в квартиру после рабочего дня.

Тишина встречает знакомыми запахами: мой шампунь, чистое бельё, капля кофе из утренней кружки. Переодеваюсь в платье, ткань прохладой скользит по коже, пряди волос послушно ложатся на плечи. Альберт вот-вот зайдёт и повезёт в ресторан.

Через час, когда я заканчиваю красить губы, в дверь звонят.

Внутри всё взрывается холодным ужасом, взгляд сам срывается на дверь спальни, как на укрытие: а если это Рустам? А если они столкнутся в коридоре, и Рустам всё ему расскажет? Пальцы подрагивают, помада дрожит в руке.

Включаю домофон и выдыхаю, когда на экране вижу лицо Альберта и букет цветов. Плечи опускаются, сердце отпускает. Тут же открываю и улыбаюсь.

— Альберт…

Он стоит на пороге, пахнет свежим лосьоном и чем-то тихим, дорогим.

— Какая ты… Оля…

Он рассматривает меня с тем самым медленным теплом во взгляде, от которого хочется расправить плечи.

— Ну ты в такие места меня зовёшь, нельзя одеться в кеды.

— Мы обязательно сходим туда, где ты сможешь надеть кеды, — шагает он ко мне и целует прямо в губы.

Я отвечаю, закидывая руки на плечи, мысленно показывая язык Рустаму. Он мне не нужен. Не нужен.

Мы едем в ресторан, город за стеклом смазывается огнями. В холле прохладно и пахнет лимоном и полированным деревом. Нас сразу проводят за самый дальний столик, он прячется в тени, среди мягкого света гирлянд. Стулья обиты бархатом, бокалы звенят приглушённо, как будто боятся потревожить чужие тайны. И всё бы ничего, если бы не казалось, что меня пытаются спрятать.

Глава 44

— Нравится тебе тут? — Альберт смотрит на меня, не моргая, и при этом умудряется читать меню, как будто его мозг работает в двух потоках. — Тут отличные рыбные стейки. Не сухие.

— Тут мило. Часто бываешь?

— Нет. Читал отзывы. Вина?

— Вина… да.

Алкоголь, пожалуй, поможет мне решиться.

— Отличная мысль.

Он делает заказ без раздумий, уверенно, даже слишком. Когда официант уходит, Альберт переплетает наши пальцы, как будто боится, что я выскользну, растворюсь в этом уюте, как пар над горячим блюдом.

— Ты прочитала Сорокина?

— Да, но он показался мне немного… напыщенным. Он не делится идеями, он заставляет их полюбить.

— А только так можно что-то изменить. Давление работало раньше, сейчас людей нужно вести иначе.

— Религией?

— Это тоже давление, только с другим логотипом. Я говорю про интерес. Про общее чувство — когда людям вдруг становится не всё равно. Надежда, Оль, — вот что двигает массы.

Я улыбаюсь, не глядя. На губах вино, терпкое, чуть дымное, как мысли, от которых не спрятаться.

— Мне нравится, что мы говорим на одном языке, — произносит он тихо. — Другие девушки… они поверхностны. А ты — как древнегреческая муза. Умная. И сексуальная.

— Альберт, ты со мной флиртуешь?

Он смеётся, легко, без стеснения.

— Подловила. — Он касается моих пальцев, целует их, как будто это не рука, а святыня. — Чем занималась в выходные?

— Была у мамы. Помогала