Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Через неделю лечу в командировку на Дальний Восток. Там тоже красиво. Поехала бы со мной.

— У меня учёба, работа в библиотеке.

— Зачем тебе вообще там работать?

— Чтобы зарабатывать. И чтобы не чувствовать себя приложением к чьей-то жизни. Я учусь на библиотечное дело. Это моя практика.

Он откидывается на спинку стула, смотрит чуть прищурясь, оценивающе.

Протягивает руку снова, но я не подаю свою, просто смотрю в его глаза: карие, с золотыми крапинками, сейчас полные той настойчивой заботы, которая душит.

— Я просто хочу, чтобы ты подумала о будущем. О нашем будущем. Чтобы была рядом. Всегда.

— Я же сказала…

— Я могу тебя полностью обеспечить. Ты не будешь нуждаться ни в чём. Учёбу можно закончить заочно.

Слова висят, тяжелые, как якорь. Обеспечить. Слово, которое звучит как клетка, обитая бархатом. В этот момент приносят ужин: стейки дымятся на тарелках, золотистые, с румяной корочкой, вино плещется в бокалах рубиновыми волнами. Официант разливает — аромат терпкий, согревающий. Я делаю глоток: жидкость скользит по горлу, обжигает, растекается теплом по груди, но внутри все равно холодно, колюче от обиды. Комок не уходит, только растет, давит на ребра.

— Я и сейчас ни в чём не нуждаюсь. — Разве что в благоразумии. — Ты думаешь, я с тобой из-за денег?

Он вздрагивает, будто я сказала, что — то не то.

— Нет. Конечно, нет. Просто я хочу заботиться о тебе. Всё время. Не ждать, пока наши графики совпадут.

— То есть ты хочешь, чтобы я подстраивалась под твои.

— В общем, да.

Слова падают между нами, как нож. Металл стукается о тарелку, звон короткий, почти болезненный.

Почему каждый мужчина уверен, что я должна сидеть и ждать, пока у него появится время?

— Я не посягаю на твою свободу, — тихо произносит он. — Просто хочу дотронуться. Почувствовать тебя рядом. Ты сводишь меня с ума, Оль.

Он снова берёт мою руку, целует, закрывает глаза, будто от удовольствия. Я допиваю бокал до дна, чувствуя, как вино меняет химию тела. Всё внутри становится мягким, податливым, будто я — не человек, а жидкость, которую можно перелить в любую форму. Альберт хороший. Заботливый. С ним будет спокойно. А с Рустамом… пора заканчивать. Пора доказать — и ему, и себе — что я хозяйка своему телу, своим решениям.

— Альберт, — произношу тихо, — а может, найдём место, где никого не будет?

Он замирает, глаза чуть расширяются, пальцы сжимают мои сильнее.

— Здесь, наверху, есть гостиница. Там очень мило.

— По отзывам знаешь?

— Именно.

Он бросает на стол купюру, не дожидаясь сдачи, и поднимает меня за руку. Мир слегка плывёт, свеча превращается в золотое пятно, музыка — в тёплый шорох. Я хватаю бутылку вина со стола — остаток храбрости в стекле.

Да, мне определённо понадобится ещё немного смелости.

Мы выходим из ресторана почти беззвучно — будто стараемся не спугнуть этот хрупкий вечер. Его ладонь лежит на моей талии, пальцы уверенно ведут, направляют, не оставляя пространства для сомнений. Под ногами — плотный ковёр, глушащий шаги, узор на нём словно движется, когда идёшь, и от этого немного кружится голова. Воздух за дверью гуще, в нём запах табака и чужих духов, что-то тяжёлое, бархатное, тянущее за собой. Вино всё ещё теплится внутри, чуть мутит сознание, но не глушит мыслей — наоборот, делает их резче, как будто подсвечивает изнутри.

У стойки администратора — женщина с гладким пучком и усталым лицом, натянутым на вежливую улыбку. Её взгляд скользит по нам, оценивает, привычно, почти равнодушно. Альберт кивает ей коротко, не останавливаясь, и мы идём дальше. Кажется, он знает здесь каждый поворот, каждый тёмный угол. Я думаю: да, он здесь не впервые.

Мир чуть плывёт. Каблуки не слушаются, и я ловлю равновесие, держась за его локоть. Платье цепляется за ноги, воздух холодеет. У стены — лифт, серебристый, с матовыми вставками. Мы отражаемся в них: я с выбившейся прядью, он — высокий, собранный, с этим уверенным взглядом, от которого у меня перехватывает дыхание.

Он нажимает кнопку, и его рука скользит чуть ниже — лёгкое, как будто случайное касание, но я чувствую в нём собственничество. Двери открываются, лифт пахнет чистящим средством и металлом. Мы входим. Пространство сразу становится тесным, стены отражают нас со всех сторон. Тишина. Только слабый гул двигателя, когда двери смыкаются.

Я отступаю к стене, холод от металла проходит через ткань, будто обнуляет. В голове вспыхивает вопрос, который всё это время прятался за вином и разговорами: что я делаю? Это не про меня — не про утренние чашки кофе, книги, библиотеку, где всё разложено по полкам. Не про тишину, к которой я стремилась.

Всплывает Рустам — обрывком воспоминания, как вспышка: взгляд, ухмылка, тот электрический ток между нами. Сердце дёргается.

А вдруг всё это — ошибка? Может, Альберт — просто новая клетка, только мягче изнутри. Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, но он не даёт.

Разворачивается быстро. Его руки ложатся на мои щёки, пальцы прижимают голову, не позволяя отвести взгляд. В его глазах — горячее, настойчивое, почти нетерпимое желание. Мир сжимается до этого взгляда, до его дыхания, до тепла его тела, нависающего надо мной.

Поцелуй обрушивается внезапно — неосторожный, властный. Глубокий. Он целует, будто ждал слишком долго, будто всё остальное в мире перестало существовать. Вкус вина, мята, соль на его губах. Его язык настойчив, уверенный, губы двигаются быстро, и я теряюсь между «надо уйти» и «довести до конца».

Лифт медленно ползёт вверх. Механический гул тонет в пульсе, в шуме крови в ушах. Его бёдра прижимаются к моим, слишком близко, слишком откровенно, и я теряюсь в этом жаре.

Когда он отстраняется — как раз в тот момент, когда двери начинают расходиться, — его губы блестят, глаза полузакрыты. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, оставляя влажный след, и шепчет:

— Какая же ты сладкая.

Он берёт меня за руку, и я иду. Ноги ватные, мысли смазаны, но глубоко внутри что-то всё равно не даёт покоя — тонкая иголка, напоминание, что сладость бывает обманом.

Глава 45

Номер очень похож на квартиру сестры, в которой я жила в Париже — те же светлые стены с пейзажами в рамках, те же белые простыни, которые пахнут гостиничным стиральным порошком, тот же холодный паркет под босыми ногами, который чувствую, снимая туфли.

Всё здесь кричит о