Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

временности пребывания: кровать слишком большая для одного, диван слишком маленький для двоих, а на тумбочке — два бокала, будто кто-то заранее знал, что нас будет двое и что мы не собираемся разговаривать.

Спокойная, безликая обстановка лишь для временного проживания или для одной ночи для двух незнакомцев, которые притворяются, что знают друг друга.

Пока Альберт открывает шампанское — пробка выскакивает с тихим хлопком, почти робким, — я всё смотрю на дверь, как узница, которую заперли.

Руки сами тянутся к ручке, пальцы холодеют от одной мысли, что стоит мне выйти за эту дверь — и я тут же наберу Рустама.

Просто наберу.

Услышу его хриплый «алло» и скажу: забери меня. Сейчас же. И он приедет.

Я чувствую это дурацкое, постыдное желание снова оказаться в его грубых руках, там, где у меня нет выбора, где я просто игрушка, которую можно сломать и выбросить.

Там не надо решать. Там не надо быть собой.

Для Альберта, как и для Рустама я, наверное, тоже нечто уникальное — умное, оторванное от реальности, то, чего ни один из них раньше не встречал. Только вот с Альбертом у меня есть выбор.

И я хочу дать себе этот выбор, даже если он окончательно сожжёт мою душу, сделает меня шлюхой не для них, а для самой себя. Хочу почувствовать, как это — самой нажать на курок.

Пока он разливает шампанское, я не жду бокала. Просто подношу горлышко бутылки с вином ко рту и наклоняю — холодное стекло касается губ, терпкая жидкость льётся прямо в горло, обжигает, шипит, бежит по подбородку. Пью жадно, как воду в пустыне, как будто если выпью достаточно — перестану быть собой.

— Ого, Оль, ты куда торопишься, — смеётся Альберт и мягко отбирает бутылку. Несколько крупных капель падают мне на платье, расползаются тёмными кляксами на синем шёлке. Символично. Ничего не скажешь.

— Шампанского, Оль? Отметим новый этап наших отношений.

— Отметим новую меня, которая сама всё решает, — отталкиваю бокал, чувствуя, как ноги становятся лёгкими, а в груди расцветает пьяное, безумное веселье. Веселье, которое прячет под собой что-то чёрное, липкое, грязное.

Я обнимаю Альберта за шею и тянусь к его губам — неуклюже, слишком резко, но мне уже всё равно.

Он не такой высокий, как Рустам. Мне даже на цыпочки вставать не надо, а ему не приходится нагибаться. Плечи у него не такие твёрдые, волосы мягкие, чуть влажные от пота или геля — ничего общего с жёстким ежиком Рустама. Рустама, Рустама… Ненавижу это имя. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что всё ещё сравниваю.

— Трахни меня, — шепчу прямо в его губы, чувствуя, как слова царапают горло. — Разве не для этого мы сюда пришли.

— Я просто думал… — он отставляет всё лишнее, бокалы, бутылку, — что тебе нужно больше времени.

— Лучше быстрее, пока я не передумала. Знаешь, как укол. Раз — и всё.

Раз — и я грязная блядь. Одна из тех, с кем спит Рустам. Или не спит.

Он никогда не оставался до утра. Просто уходил. Последний раз даже не хватило пачки денег, которую он мне пихал до Франции, будто мне нужны от него деньги. Будто мне от него вообще что-то нужно, кроме того, чтобы он исчез из моей головы навсегда.

Альберт опускает руки мне на спину и гладит — легонько, трепетно, раздражающе долго. Я стаскиваю с него пиджак, пальцы дрожат на пуговицах рубашки.

Ничего особенного. Просто секс.

Просто другой мужчина, от запаха которого меня мутит — слишком сладкий одеколон, слишком чистый, слишком… нормальный. Но я продолжаю. Вытаскиваю рубашку из брюк, даю расстегнуть молнию на моём платье — шёлк скользит вниз, холодит кожу, падает к ногам тёмной лужей.

Мы снова целуемся. Его язык настойчиво елозит в моём рту — не грубо, не уверенно, а как-то неуклюже, будто боится сделать больно. Руки расстёгивают лифчик, пальцы дрожат на застёжке. Я закрываю глаза — и вижу Рустама. Открываю — и вижу Альберта.

Поднимаю лицо к потолку, подставляя шею его поцелуям — губы Альберта тёплые, слишком влажные, скользят по коже медленно, будто он боится обжечь.

Касания его рук мягкие, почти женские, пальцы дрожат, гладят бока, спину, ключицы, словно я хрупкая фарфоровая статуэтка, которую можно разбить одним неловким движением.

И эта медлительность уже бесит, раздражает до зубовного скрипа.

Сколько можно возиться, тянуть, растягивать то, что и так понятно?

Внутри всё кипит от нетерпения и злости на себя — ну же, быстрее, пока я не передумала, пока не вырвалась и не убежала.

Сама толкаю его на кровать — ладони упираются в грудь, он падает на спину с удивлённым смешком, но сразу широко улыбается.

Снимает ремень — пряжка звякает, брюки сползают, открывая белые обтягивающие трусы, в которых отчётливо проступает форма члена, уже твёрдого, напряжённого.

Стараюсь туда больше не смотреть — взгляд отскакивает, как от горячей сковороды, внутри вспыхивает стыд и отвращение к себе: ну и что ты делаешь, Оль? Плевать.

Глава 46

Снимаю свои трусы — кружево цепляется за ноги, — и забираюсь сверху, коленями по бокам его бёдер, кожа к коже, жарко и липко.

Ещё секунда — и всё кончится. Ещё мгновение — и я перестану принадлежать Рустаму Хасанову, вырвусь из его тенёт, стану снова принадлежать только себе.

Только себе.

Эта мысль бьётся в висках, как мантра, заглушает всё остальное — страх, вину, тошноту.

— Давай, малышка, дай мне почувствовать твоё тело… Впусти меня… Откройся для меня, — шепчет он, и в голове взрывается истерический хохот.

Говорит как герой из тех дешёвых мыльных книжек, где вместо «член» обязательно «он» или «нефритовый жезл», где всё красиво, нежно и без запаха пота.

Ещё сдерживаю смех, сжимаю губы до боли, закрываю глаза — ну давай, Оль, ещё немного, ещё чуть-чуть…

И всё. Мгновение — и мне становится не до смеха.

За спиной движение. Тень. Запах — знакомый до тошноты, дорогой одеколон, смешанный с табаком и чем-то животным.

Хочу дёрнуться, вскочить, закричать, но руки Альберта вдруг намертво впиваются в мои бёдра — пальцы как тиски, впиваются в кожу до синяков.

— Правильно, Альберт, держи её крепче, — раздаётся за спиной тот самый голос, от которого внутри всё леденеет и рушится. Рустам.

До адской боли знакомый, низкий, с хрипотцой, от которой когда-то дрожали колени, а теперь — только страх и ярость.

Толкаю Альберта в грудь изо всех сил — он отшатывается, хватка слабеет, — скатываюсь с