Исправительный лагерь для ведьмы или Бюро добрых дел - Елизавета

Его плата, его жертва во благо цели, которой он посвятил всю жизнь. Не его цели, но, когда служишь кому-то или чему-то так долго, невольно начинаешь верить в чужие идеалы. И он верит. А ещё хочет свободы.

И её. Он хочет её. Оставить, присвоить, сберечь. И все эти желания рвут ведьмака изнутри.

Василиса вздрогнула. Чары сна действовали безотказно, но с этой ведьмой его магия вечно давала сбой. Как и его разум.

На горизонте замаячили черные пики опаленных ветвей. Здесь не пели птицы, не цвели цветы. Здесь начинались владения Кощея. Место, которое Демьян называл домом. Место, которое высасывало его жизнь по ложке, оставляя взамен лишь пустоту.

Ведьмак стоял у кромки Мертвых земель и никак не решался сделать шаг. Ступи он и назад дороги нет. Кощей узнает обо всем и Василису тут же заберут. А он не может её отдать. Руки сами сжались вокруг хрупкого тела, желая притянуть ближе.

Как легко она ему доверилась. Словно дитя, не раздумывая пошла следом, поддалась на сладкие речи, смотрела влюбленными глазами.

Демьян проделывал это не единожды, выслеживал новых ведьм, оберегал, направлял, чтобы потом скормить зверю. И пусть работа не приносила результата, как и удовлетворения, он выполнял её из года в год, дабы Кощей был доволен.

Он посмотрел на Василису, и это стало ошибкой. Бледное лицо, черные брови, нежные губы. На щеках розовел румянец, а на лбу у левого виска красовалась маленькая родинка. Демьян готов был до конца жизни целовать эту родинку, если бы она позволила.

- Ну почему ты просто не оказалась очередной пустышкой? Зачем боролась, зачем осталась, зачем делаешь это со мной, глупая?

Провались она, Демьян был бы спокоен. Нашлась бы новая ведьма, прошла треклятые испытания и умерла, как того требовала их цель. И ведьмак бы позволил, со спокойной душей отправил на смерть другую, лишь бы эта глупая, невероятная ведьма продолжала жить, пусть вдалеке от него.

Тяжело вздохнув, ведьмак выругался сквозь зубы. Никуда бы она не ушла, они оба это понимали. Она спасенье или погибель ведьмовского рода. Лес гудит, волнуется, он сделал выбор. Теперь и Демьяну предстояло сделать свой. Взглянув ещё раз на безмятежное лицо Василисы, Демьян понял всё, что ему было нужно:

- Я не отдам тебя, моя ведьмочка, - удивившись собственным словам произнес он, - Просто не могу.

Мужчина медленно отошел от границы, всё ещё не в силах поверить, что взаправду не выполнит приказ. Нет, он не отдаст, умрет, но не отдаст.

Демьян развернулся и побрел прочь, к избушке, скрытой в глуши. Там ей будет безопасно. Может, он что-то придумает, а Василиса пока посидит в избе, Кощей её не достанет.

- Ты не простишь меня за то, что я сделал сегодня. Не простишь, - говорил он себе, так даже лучше. Можешь не прощать. Главное, живи.

И Кощей не простит, не поймет, он одержим своей ненавистью. С каждым шагом, невидимый ошейник на горле ведьмака натягивался, цепи трещали, но Демьян шел сквозь боль рушащегося мира. Он столько лет жил по указке, а теперь бежал прочь, чувствуя на языке тот самый вкус свободы, к которой так долго стремился. Он оказался горьким, с примесью предательства и боли, но правильным, как зелье исцеления, ломающее и сращивающее кости.

Изба Василисы показалась на горизонте. Демьян сбавил шаг, оттягивая момент неизбежного расставания. Зайдя в дом, он наложил чары сна на всех его обитателей, тихо прокрался к лавке, служившей девушке кроватью, аккуратно уложил её и, не удержавшись, легко коснулся губами её губ.

- Прощай ведьма.

Дверь хлопнула, но в избе по-прежнему все сладко спали, не осознавая, что в одной душе только что свет победил давнюю тьму.

Глава 27

На этот раз я кричала, точнее не я, Забава, но я ощущала её боль и кричала вместе с ней. Вокруг широкой кровати стояли люди, но её волновал лишь один.

- Кош, я не справлюсь. Малыш слишком сильный.

Кощей держал жену за руку и гладил дрожащими пальцами.

- Справишься, милая, ты сильная, ты всё сумеешь.

Новая волна боли и крика заставила всех вздрогнуть, и заглушила стук

распахнувшихся дверей. Их было одиннадцать, и каждую я знала, благодаря сознанию Забавы. Ведьмы.

- Зачем звал, царь?

На корчащуюся от боли Забаву они даже не взглянули. Я ощутила обиду, но адская боль затмила сознание.

- Помогите ей, - приказал Кощей. Его голос надломился, из приказного превратившись в умоляющий.

Ведьмы презрительно осмотрели сперва Кощея, следом забаву и вздернули носы.

- Мы здесь не помощники. Пусть Боги решают её судьбу, а мы мешать не станем.

- Этого дитя вообще не должно было быть, - презрительно выплюнула одна из ведьмы, - Вы совершили ошибку, вам за неё и расплачиваться.

- Вы всё так и оставите? Она ведь умрет! – взревел Кощей, теряя себя от бессилия. Новые крики Забавы сводили его с ума.

- И поделом.

Хранительницы ушли, не оборачиваясь. Просто отреклись от своей названной сестры, словно её и не было. Боль предательства была ничем в сравнении с болью физической, нас разрывало изнутри и это не кончалось.

Служанка, вытиравшая пот со лба Забавы, громко выругалась, откинула тряпки и подошла к царице со стороны ног.

- Черти проклятущие, да чтоб вам пусто было. Тужитесь, царица, тужьтесь.

Забава собрала оставшиеся силы, злость на сестер, обиду и с криком спустя мучительные часы наконец разродилась. Послышался детский плач.

— Это мальчик, - объявила служанка, показывая младенца матери. По щекам Забавы покатились слезы, невероятное облегчение вперемешку с радостью вырвались протяжным стоном.

- Мой мальчик, - прошептала Забава, - Мой сынок.

Он был совсем кроха, с черными волосиками и глазами цвета неба, почти как у неё, но светлее. Забава нежно гладила малыша по головке, продолжая лить слезы. Я чувствовала её счастье, гордость, страх, и смотрела в глазки младенцу, умиляясь крохе. Служанка, принимавшая роды, бережно взяла младенца, чтобы отмыть и дать новоиспеченной матери отдохнуть. Все заахали, заохали, стали кружиться вокруг малыша, вытирая и баюкая молодого царевича.

- Почему так много крови? - перебил ликование Кощей, - Разве она не должна перестать течь?

Умиляться резко расхотелось. Я тоже ощущала что-то липкое и скользкое под своими ладонями, подняла их вверх, и поняла, что сжимала простыни, насквозь пропитавшиеся багряной жидкостью. Кровь. Её кровь, наша кровь. Сколько же крови!