Попаданка для конунга - Хелен Гуда

— Я не позволю Эйрику добраться до тебя, — сказал я, и это было обещание, вырвавшееся наружу против всех моих правил о холодном уме. — Я позабочусь о тебе. Это теперь моя обязанность.

В комнате стало ещё тише. За окном выл ветер, но здесь, рядом с её кроватью, стоял конунг Хеймдалля, Харальд, сын Хельги, и внутри меня кипела буря, которую я решительно, но уже не полностью, держал под контролем. Буря из стыда, восхищения и той незнакомой силы, что толкала сказать больше, сделать больше, стать кем-то другим рядом с этой девушкой, которая взвалила на себя бремя целого народа и несла его так гордо, так тихо, так разрушительно для себя.

И я стоял. Дежурил. Не как конунг над подданным, а как человек над человеком, который вдруг понял, что некоторые кресты слишком тяжелы для одного. Как человек, который хочет помочь нести этот крест — не из долга, а из чего-то ещё, чего я пока назвать не мог.

Гертруда

Сон навалился на меня мягким, непрошенным гостем. Мои глаза, измученные слезами, слипались сами собой, но в последний момент, перед тем как сознание погрузилось в темноту, я увидела его.

Харальда.

Он стоял рядом, огромный и неподвижный, словно скала, которую я впервые видела без налета грозного величия, а просто… как человека. Как стража.

Я уснула с этой картиной в сердце: не с пустым страхом, а со странным чувством тяжелой, но надежной безопасности.

Когда открыла глаза, в комнате было почти темно. Огонь в очаге догорал, оставляя лишь багровое пятно горящих углей и длинные тени на стенах. Я лежала неподвижно, слушая тихий треск пламени и тяжелое размеренное дыхание.

Харальд сидел у очага.

Не стоял, как прежде. Сидел на деревянной скамье, подставив к огню ноги. Его профиль был обращен к теплу, а взгляд, казалось, ушел глубоко внутрь себя, в невидимые для меня земли мыслей и сомнений. Свет от углей лежал на его лице грубыми меняющимися штрихами, делая его еще более задумчивым и отстраненным.

Я наблюдала за ним несколько мгновений, не решаясь нарушить эту тишину. Но вопрос уже прорезал мое спокойствие.

— Конунг? — мой голос был тихим, хриплым от сна. Он вздрогнул, словно очнулся от глубокого погружения, и медленно повернул голову к кровати. Его глаза встретились с моими, и в них я увидела не привычную мгновенную сосредоточенность, а остатки той задумчивости, словно он возвращался из долгого пути.

— Я задумался, — сказал он просто, голос его был низким и немного грубым от долгого молчания или от тех мыслей, что его занимали.

— Почему вы здесь? Сидите с… с… со мной, — я не смогла подобрать слово. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он не просто видел меня, а видел тот путь, который привел меня к его крепости, к этой комнате, к этой кровати.

— Я сижу с тобой, — он произнес это медленно, подбирая слова, будто каждое было тяжелым камнем, который нужно было проверить перед тем, как положить, — потому что виноват.

Это было так неожиданно, так далеко от всего, что я могла предположить, что я просто лежала, не двигаясь, пытаясь понять.

— Виноват? — выдохнула я. — Вы спасли меня. Вытащили из воды, дали убежище, защиту…

Он покачал головой, не резко, но с той непреклонностью, которая была в его природе.

— Не в том дело. Я виноват в том, что… позволил этому произойти. В том, что ярл Эйрик достиг такого могущества и такой безнаказанности, что решил уничтожить целое поселение из-за оскорбленной гордости. Что его люди могли так близко подойти к моим землям, к вашим землям… Я конунг. Моя обязанность — следить за балансом, предотвращать такие войны. Я… не справился.

Он словно бы обращался не ко мне, а к самому себе. В этих словах было не самоуничижение, а тяжелое, взрослое признание ответственности. Ответственности за меня.

— Вы не могли знать, — сказала я тихо, чувствуя, как нужно защитить его от этого самоосуждения, даже если оно казалось мне странным. — Они действовали тайно. Алана подслушала случайно…

— Знание или незнание не меняет ответственност, — он прервал меня, но не резко. Его голос был скорее уставшим. — Конунг должен знать. Или должен создать порядок, где такие тайные планы невозможны. Я… не сделал этого.

Он пересел в кресло и откинулся назад. Он смотрел на огонь, а не на меня.

— И когда я вытащил тебя из озера, — продолжал он, — я видел лишь проблему. Я и подумать не мог, что девушка будет настолько отважна, что отправится спасать свою деревню, да еще в канун зимы. А сейчас я не могу даже поехать в твои земли, чтобы все разузнать более подробно, допросить пленников, расспросить твоего отца.

В его голосе прозвучала та самая буря, которую он описывал внутри себя — стыд. Стыд за свою холодность.

— Вы дали мне безопасность, — сказала я, и слова казались слишком маленькими для того, что я чувствовала. — Вы дали мне время вспомнить. Вы сейчас… здесь.

— Это ничего не искупает, — он ответил просто, и в его прямолинейности была сила, которая могла ранить, но сейчас ранила лишь его самого. — Я здесь, потому что должен быть. Не только как конунг, а как… человек, который понимает теперь, какую цену ты заплатили за мою недальновидность.

Тишина снова заполнила комнату. Мы сидели в ней, два человека, сдерживая эмоции, которые были слишком большими, слишком сложными для слов.

— Вы не должны винить себя, — сказала я наконец. — Вы делаете, что можете сейчас.

Он взглянул на меня, и в его глаза вернулась часть той пронзительной внимательности, но она была смешана с грустью.

— «Что могу» — это слишком мало. Для тебя. Для твоих людей. Для той девушки, которая стояла в зале своего отца и решила идти на смерть, потому что считала это своим долгом. Потому что отправиться сюда одной — это верная смерть.

Он встал, не резко, как будто вес его мыслей был тяжелее веса его тела.

— Я буду делать больше, — сказал он, и это было уже не признание вины, а обещание. Обещание конунга, принявшего на себя новый долг. — Но сейчас… тебе нужно спать. Выплакать все, что осталось. И восстановиться. Потому что, когда начнется суд над Эйриком… тебе нужно быть сильной.

Я не ответила. Просто смотрела на него, на этого человека, который был одновременно конунгом, стражем и теперь странным образом моим союзником.

— Я буду сильной, —