Когда вечность была нашей - Шайлин Ганди

— Пообещай мне кое-что. — Его голос ниже обычного, будто он сорвал его криком, хотя ни разу не повысил тон.

— Всё что угодно, — шепчу я.

— Никогда больше не упоминай Грейсона. И… её. — Боль вспыхивает на его лице и тут же исчезает. — Пожалуйста. Я просто хочу забыть их обоих.

Я молча киваю.

Майкл встаёт, разворачивает меня и прижимает мои руки к стеклу. Он покусывает затылок, целует мочку уха, ведёт пальцами по моим бокам и вверх, по изгибам груди.

Теперь он так нежен, что каждое прикосновение похоже на прощение. Я принимаю это. В конце концов, он раздвигает мне ноги, прижимает к себе и медленно входит, соединяя наши тела. Каждое мягкое движение стирает резкую тишину, превращая её в сладкий, закручивающийся рёв, разогревающий меня изнутри.

Мои глаза закрываются. Есть он. Тёплая, влажная близость. И больше ничего не важно.

Его руки крепче обхватывают меня, когда мы вместе достигаем края.

Потом он одевается и уходит покупать новый телефон. Он заставляет меня пообещать не открывать дверь, и хотя не объясняет почему, я прекрасно знаю, от кого он пытается меня защитить.

Пока его нет, я не нахожу себе места. Меня преследует чувство, что что-то фундаментально изменилось и что виноват в этом мужчина, которого я никогда не встречала.

В конце концов, я больше не выдерживаю тишины. Спускаюсь на лифте в подвал и стою у мусорного контейнера, глядя на развалины картины с торнадо. Она лежит на куче мусора — стекло разбито, рама расколота, а снимок всё равно словно пытается загипнотизировать меня.

Пошёл ты, Грейсон Дрейк, кричу я мысленно. Ты не имел права.

Я повторяю это, пока ярость не вытесняет искушение, пока от вида торнадо и поля меня не начинает мутить.

Майкл возвращается ранним вечером. Он сразу идёт в спальню и переодевается в брюки и тёмно-синюю рубашку.

— Я хочу пригласить тебя на ужин.

Я замираю. Мы почти никогда не выходим.

— Ты не хочешь заказать еду домой?

— Нет. Это был адский день. Всё, чего я хочу сейчас, это есть лобстера при свечах с красивой женщиной. Моей женщиной.

Я щурюсь.

— Даже с фингалом?

— Именнопотому, что у меня фингал, — спокойно отвечает он.

Я сцепляю пальцы, стоя в дверях. Я не имею ничего против роскошных ужинов, но мысль провести вечер за льняными скатертями и серебряными приборами кажется мне странным способом сократить дистанцию между нами. Я бы предпочла вернуться к вечерам на диване с доставленной итальянской едой, когда нас ничто не касалось. Когда важно было толькосегодня.

Майкл, должно быть, замечает моё колебание, потому что его лицо смягчается. Он подходит и берёт меня за щёки.

— Слушай, я знаю, всё сейчас странно, но так будет не всегда. Ты остаёшься. Я больше не буду пить. С этого момента мы будем есть дорогую еду, много заниматься сексом и просто… заботиться друг о друге, хорошо?

Я смотрю на него. Его глаза держат мои, но, несмотря на слова, сейчас они скорее мутные, чем бездонные.

— Всё снова станет как раньше? — тихо спрашиваю я.

— Да. Скоро.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Скоро.

Он целует меня так горячо, что все мои сомнения тают.

Я переодеваюсь в облегающее платье, которое вызывает у него одобрительный взгляд. Внизу, на парковке, «Ауди» стоит на своём обычном месте. Майкл говорит, что сегодня забрал её со штрафстоянки, сделав новый ключ в салоне.

По дороге в ресторан он ведёт машину, крепко держась за руль. Я пытаюсь пошутить, хотя уже понимаю, что вряд ли это поможет разрядить обстановку.

— С каких пор ты водишь как старая бабушка?

— Старая бабушка? — Он смотрит на меня с недоверием. — В смысле?

— Ты выглядишь так, будто каждую секунду боишься потерять контроль.

Вместо улыбки он задумывается.

— Может, мне и правда пора относиться к вождению серьёзнее. Это всё-таки риск. А теперь у меня есть кое-что, что нужно защищать.

Есть что защищать. Эти слова должны бы успокоить меня, но я не могу не задуматься, как долго Майкл будет возвращаться к своему прежнему юмору. К своей лёгкой уверенности.

Скоро, говорю я себе, откидываясь на сиденье. Он сказал «скоро», а он ещё ни разу не нарушил своего слова.

Когда-нибудь, совсем скоро всё снова станет как прежде.

После

Телефон в домике взвизгивает, сотрясая стекло входной двери. Я неловко жонглирую пакетами с продуктами, пытаясь провернуть ключ в замке, но тот заедает.

Телефон звонит снова. Чёрт.

Я роняю пакеты. Что-то бьётся вдребезги, но я не останавливаюсь, чтобы оценить ущерб, просто дёргаю дверь и мчусь к древнему дисковому телефону у кушетки, где хватаю трубку прямо на звонке.

— Алло?

Долгая пауза. Пластик впивается мне в ухо.

— Привет, Мина? Это Грейсон. Грейсон Дрейк.

Его голос прокатывается по мне сверху вниз.

Выдержанный бурбон. Дымные комнаты с дубовыми панелями. Срывающиеся стоны в темноте.

В одну секунду я стою. В следующую — уже на полу, с коленями, сведёнными вместе, и кроссовками, разъехавшимися в стороны. Я понятия не имею, как так получилось, знаю только, что меня сбила с ног какая-то волна.

— Мина? Ты здесь?

О боже. Я сжимаю трубку влажными пальцами. Он так похож на Майкла, что мне не хватает воздуха.

— Это из-за моего голоса? — в его тоне слышится тревога. — Чёрт. Наверное, это странно. Даже моя мать никогда не могла отличить нас по телефону.

— Я сейчас разговариваюне со своим мёртвым мужем, — слышу я собственный голос. — Нет. Ты — не он. Ты другой человек.

— Да, — его голос напрягается.

— Ты Грейсон.

— Ага.

— Фотограф. Не архитектор.

— Верно. — В трубке повисает тишина. — Чёрт. Я знал, что это плохая идея. Я просто… Может, мне лучше повесить трубку?

— Нет, — говорю я. И тут же удивляюсь, как это слово вырвалось из меня так быстро. — Не надо. Пожалуйста.

— Ладно. — Он молчит. Где-то на фоне что-то шуршит, и я представляю его на диване где-нибудь в Сиэтле, со шрамом над бровью, тайной татуировкой и всем прочим.

Это помогает. Шрам. Татуировки. То, чего у Майкла никогда не было.

— Последнее, чего я хочу, это сделать тебе ещё больнее, — говорит он.

— Мой муж мёртв. Мне и так тяжело. Разговор с тобой этого не изменит. — Я прикусываю губу.

На самом деле я в этом не уверена, это почти полная противоположность тому, что я говорила Кейт. Но сейчас мне нужно понять, к чему всё это. И чем дольше я сижу здесь, тем тише становится