Авангард - Карина Халле

допустил пару досадных промашек в процессе работы. Он о чем-то шепчется с Конрадом Маршем, склонившись к нему вплотную, и есть в этом человеке нечто такое, от чего мои инстинкты начинают вопить. Он здесь чужой — слишком грубый, чересчур настороженный, переполненный внутренним презрением ко всем присутствующим, которое он скрывает еще хуже, чем я.

Мне нужно выяснить, кто он такой.

— Отлучусь в дамскую комнату, — говорю я Авангарду. — Дашь мне пять минут?

Похоже, он хочет возразить — или пойти за мной, — но в итоге просто кивает.

— Не задерживайся. Стервятники уже кружат рядом.

Он прав. Я кожей чувствую взгляды со всех сторон — местная знать пытается понять, кто я такая и как сюда попала.

Я ускользаю от него и пробираюсь сквозь толпу, внезапно почувствовав холод без тепла его руки на моей спине.

Дамская комната оказывается святилищем из мрамора и золота, и — о блаженство — она совершенно пуста. Я запираюсь в кабинке, прижимаюсь лбом к двери и издаю долгий, дрожащий выдох.

Это было слишком. Черт возьми, это просто чересчур. До этого момента я и не осознавала, насколько изголодалась по простому человеческому теплу, и от этой мысли мне хочется плакать.

Соберись. Поговори с Байо.

Я снова глубоко вдыхаю и поворачиваю серьгу.

— Байо. Докладывай, — шепчу я. Я понимаю, что Авангард вряд ли расслышит мой шепот из туалета сквозь шум гала-вечера, но всё равно стараюсь говорить как можно тише.

— Ты отлично справляешься. Тут полно крупных игроков.

— Да. Например, тот здоровяк. Кэт его фотографировала. Кто он?

— Я прогнал его фото по базе. Его зовут Виктор Козлов. Его прозвище — Мясник.

Это имя мне ни о чем не говорит.

— И кто он такой?

— Изначально — русская мафия. Сейчас заправляет собственной организацией: торговля людьми, оружие, наркотики. Использует гравитационные технологии для по-настоящему грязных дел, — пауза. — Мия, если Козлов на президентском приеме жмет руку Конраду Маршу, то всё это гораздо серьезнее, чем мы думали.

Торговля людьми. «Глобал Динамикс». Файлы «Прометея» с их ужасающей статистикой неудач и разговорами о нейронной деградации.

Во что же, черт возьми, я ввязалась?

— Не спускайте с него глаз, — говорю я. — Кэт, ты ведь слышишь меня? Фиксируй каждого, с кем он заговорит.

— Она уже в деле, — говорит Байо. — Ты как там, держишься?

Я вспоминаю руку Авангарда на своей спине. То, как он на меня смотрит. То, как мое тело откликается на его прикосновения — словно оно всю жизнь ждало кого-то, кто не умрет от моего поцелуя, хотя я и знаю, что это невозможно.

— Я справляюсь.

— Настолько всё плохо, да?

— Заткнись, Байо.

Я делаю вдох, выпрямляю спину, отключаю связь поворотом серьги и выхожу обратно в зал.

Авангард ждет именно там, где я его оставила; в руке у него бокал виски, а глаза находят меня в другом конце помещения в то же мгновение, как я появляюсь. В выражении его лица сегодня появилось что-то новое — напряжение, которого не было раньше. Это едва сдерживаемый голод, и я ненавижу то, как сильно мне хочется сорвать этот поводок, даже если это, скорее всего, закончится его гибелью.

Он наблюдает за моим приближением так, словно я — единственный человек в зале, а все остальные — президент, монстры в дорогих костюмах — просто перестали существовать.

— Ты что-то припозднилась, — говорит он, когда я подхожу к нему.

— Там была очередь.

— Неужели? — мое сердце пропускает удар. Он ставит бокал и делает шаг навстречу, подходя так близко, что я чувствую исходящий от него жар и вдыхаю этот пьянящий аромат кедра и его кожи. — Ты пряталась.

— Я не прячусь.

— Нет? — его рука находит мою талию. — Тогда потанцуй со мной.

— Попроси вежливо.

— Пожалуйста, дорогая, могу я пригласить тебя на танец?

Я усмехаюсь и киваю. Честно говоря, я просто рада, что он ничего не заподозрил.

Струнный квартет играет что-то более медленное — вальс, который плывет по залу, точно дым. Другие пары выходят на середину, покачиваясь в такт с той нарочитостью, которая свойственна богачам на подобных приемах. Но когда Авангард притягивает меня к себе, в этом нет ни капли притворства.

Его ладонь скользит вверх по моей спине, плотно прижимаясь к обнаженной коже и оставляя за собой огненный след. Другой рукой он перехватывает мою ладонь и кладет ее себе на плечо, направляя меня так уверенно, будто делал это тысячу раз. И вот мы уже кружимся — раз-два-три, раз-два-три — и я забываю, как дышать.

Везде, где мы соприкасаемся, я чувствую его тепло. Нет, жар. Его грудь прижата к моей, его бедро задевает моё сквозь шелк, а ладонь накрывает мою поясницу, словно он заявляет на меня свои права. Я чувствую дремлющую в нем силу, едва сдерживаемую, и почти уверена, что он хотя бы немного возбужден, потому что ощущаю его эрекцию у своего бедра.

У меня чуть ли не текут слюнки.

Боже, Мия, тебя пора сдавать в полицию нравов за такие мысли.

— Ты весь вечер чем-то отвлечена, — тихо говорит он, обжигая дыханием мой висок. Так близко, слишком близко. — Смотришь на кого угодно, только не на меня.

— Это моя работа.

— Нет. Я — твоя работа. Твоя работа — брать у меня интервью. Писать обо мне. — Он притягивает меня ближе, теперь мы соприкасаемся всем телом, и я чувствую его сердцебиение у своей груди, ровное и медленное, в отличие от моего собственного бешеного пульса. — Так почему же мне кажется, будто ты расследуешь нечто совершенно иное?

Всплеск паники прошибает меня насквозь, но я сохраняю ровный голос:

— И кто же, по-твоему, я такая?

Он не отвечает сразу. Просто держит меня, ведя в танце с легкостью, говорящей либо о дорогих уроках, либо о природной грации — а скорее, и о том, и о другом сразу. Возможно, когда его тело подвергали генетическим изменениям, чувство ритма вшили ему прямо в кости. Музыка вокруг нас нарастает, скрипки взмывают к чему-то щемящему и прекрасному, и я внезапно осознаю, как много людей смотрят на нас, как много камер могут запечатлеть этот момент.

Насколько же полностью я потеряла контроль над ситуацией.

Слава богу, здесь Кэт — она заметит то, что я упускаю из-за собственной слабости.

— Я думаю, — наконец произносит он, и его губы едва касаются моего уха, — что ты — самая опасная женщина в этом зале.

Мне следовало бы отшутиться, перевести всё в шутку, уклониться, сделать любую из сотни вещей, которых требует моя подготовка.

Вместо этого я откидываю голову назад,