Авангард - Карина Халле

От этого всё становится ещё сложнее.

Я отхожу в противоположный угол крыши и обхватываю себя руками, защищаясь от ветра. Город расплывается перед глазами сквозь ядовитые слёзы, которые я не позволяю себе пролить. Позади снова раздаются его шаги. Он идёт следом. Всегда идёт следом.

— Я не причиню тебе вреда, — тихо говорит он.

«Нет, но я могу причинить вред тебе», — думаю я.

— Я знаю, — отвечаю вслух, хотя часть меня всё ещё в этом сомневается. Я не оборачиваюсь. — Мне просто нужна минута.

— Бери столько времени, сколько нужно, — пауза. — Я никуда не уйду.

Да. Именно этого я и боюсь.

Между нами повисает тишина, наполненная отдалённым шумом уличного движения и шёпотом ветра, пробирающегося между зданиями. Я смотрю на огни Таймс-сквер, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь вспомнить, кто я и зачем здесь.

Я — шпион. Он — цель. Главная цель.

Это миссия, а не романтическая история, и любые мои чувства — как и его чувства — не должны ставить её под угрозу.

Я оборачиваюсь: он смотрит на меня так, будто я — нечто, что он так или иначе получит.

— Где мы сейчас? — спрашиваю я. Мне нужно сказать что-то обыденное, что-то, что не признаёт искрящегося напряжения между нами. Я чувствую, что Байо хотел бы это услышать.

— На крыше «30 Рок», — он пожимает плечами, словно в этом нет ничего необычного, словно мы не прилетели сюда по воздуху. Словно он не смотрит на меня так, будто хочет поглотить целиком. — Я иногда прилетаю сюда, когда нужно подумать.

Он нажимает что-то на часах, и через мгновение из крошечных динамиков доносится мягкая, знакомая музыка.

Я моргаю:

— Это… ABBA?

— «The Winner Takes It All», — он протягивает руку, как джентльмен на балу. — Мы не закончили танец на гала. Потанцуем?

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу насчёт ABBA.

Я смотрю на него — этого нелепого, прекрасного, невозможного мужчину — и чувствую, как остатки сопротивления тают.

— Ты хочешь сказать, что американский супергерой, генетически усовершенствованный спаситель человечества, слушает ABBA?

— Это любимая группа моей бабушки, — что-то мягкое мелькает на его лице, делая его моложе. — Марианна. Она была шведкой. Приехала в шестидесятые ребёнком, вышла замуж за моего дедушку, так и не потеряла акцент. Жила в Миннесоте. Она любила включать их пластинки, пока пекла булочки с кардамоном. «Super Trouper», «Voulez-Vous», всё подряд, танцевала по кухне с мукой на фартуке. — Он делает паузу. — Мы редко её видели, и это было обидно. Она была единственным светлым моментом моего детства. Умерла, когда мне было двенадцать.

Это признание звучит нежно на фоне мягкой мелодии. Ещё один кусочек его души, предложенный свободно, не для моей статьи, а для меня одной.

— Кажется, она была замечательной, — тихо говорю я.

— Да, была, — он всё ещё держит руку протянутой и слегка шевелит пальцами. — Так что? Один танец. Без камер, без толпы, без начальников. Только мы.

«Плохая идея, Мия», — вспоминаю слова Байо.

Я беру его руку.

Он притягивает меня ближе, одна рука находит мою поясницу, ладонь тёплая на голой коже. Музыка нарастает — эта ноющая, горько-сладкая мелодия, знакомая по тысячам караоке-баров и свадебных приёмов, — и мы начинаем двигаться. Это не формальный вальс с гала, а что-то более медленное, интимное.

«Победитель забирает всё, проигравший остаётся ни с чем…»

— Это безумие, — бормочу я ему в грудь.

— Возможно.

— Мы танцуем на крыше «30 Рок» под ABBA.

— Именно так.

— После того как ты привёз меня сюда без спросу.

— В защиту скажу, что ты бы всё равно отказала.

— Отказала бы, — соглашаюсь я. — И всё же в этот единственный момент я думаю, что была бы не права.

Его рука сжимается на моей талии, и я чувствую ровный стук его сердца щекой. Город мерцает внизу, ветер шепчет вокруг нас — и сейчас ничто не имеет значения. Ни миссия, ни тайны, ни яд в моей крови, делающий меня монстром.

Есть только это.

Только он.

Только мы.

Песня подходит к концу. Скрипки набирают силу, последняя щемящая нота повисает в воздухе — а затем наступает тишина.

Я поднимаю взгляд.

Он смотрит вниз.

И прежде чем я успеваю подумать, прежде чем могу его остановить, прежде чем вообще что-либо сделать, он целует меня.

Поцелуй не нежный, не осторожный. Он требовательный, отчаянный, жадный — его губы завладевают моими, словно он умирал от желания, словно неделями сдерживался и наконец, наконец, отпустил себя. Его рука обхватывает мой затылок, пальцы путаются в растрепанных волосах, и он целует меня так, будто мир рушится.

На мгновение я позволяю себе это почувствовать: жар, потребность, невероятное чудо чьих-то губ на моих.

А потом реальность обрушивается обратно.

Потому что мой поцелуй всегда заканчивается смертью.

Я задыхаюсь и отталкиваю его, упираясь ладонями в грудь, всё тело дрожит. Губы покалывает — не от удовольствия, а от ужаса, — и я вглядываюсь в его лицо, жду подёргивания, спазма, первого признака того, что яд начал действовать.

Четыре минуты. Столько потребовалось Тоби. Столько требуется всем. Четыре минуты — от поцелуя до остановки сердца.

— Мия? — он хмурится, жар в его глазах сменяется замешательством. — Что…

— Прости, — выдавливаю я. — Мне так жаль…

— Прости? Что? Нет, Мия, это мне жаль. Я не должен был этого делать.

Он тянется ко мне, и я вздрагиваю, будто он обжёг меня.

— Эй, — теперь его голос мягкий, обеспокоенный. — Всё в порядке. Я не смог сдержаться. Ужасное оправдание, знаю.

«Ты не сделал ничего плохого. Это я виновата. Я позволила этому случиться. Я позволила себе убить тебя».

— Я просто… я не могу… — я бормочу бессвязно, слова наскакивают друг на друга, пока я вглядываюсь в его лицо в поисках хоть какого-то признака недомогания. Его зрачки. Его дыхание. Цвет кожи. В любую секунду он начнёт биться в конвульсиях. В любую секунду я увижу, как умирает ещё один человек. Человек, к которому я на самом деле испытываю чувства.

И всё же он по-прежнему стоит здесь, всё так же хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами, дышит, жив.

Ничего не происходит.

— Было настолько плохо? — тихо спрашивает он, а секунды всё тянутся.

Я вглядываюсь в него.

Он не умирает.

Он не умирает.

ГЛАВА 15

МИЯ

Секунды растягиваются в вечность, пока я смотрю на Авангарда, жду приступа, который всё не наступает. Жду пены у губ, падения, той ужасной неподвижности, что следует за ним. Я видела это столько раз, и моё тело готово к удару: каждый мускул напряжён в ожидании надвигающегося