Лжец - Алекс Андрович

— Значит, надо сделать такой конец света, у которого плохой интерфейс, — сказала Алиса. — Пойдёмте. У нас двадцать четыре часа и сверхразум, который считает, что камера пыток с мягкими стенами лучше открытой раны.

Они пошли к лифту вместе. Коридор был залит вечерним светом, и на полированных панелях отражались их фигуры: маленькая женщина с распущенными чёрными волосами и молодой инженер, вечно пытающийся спрятать страх за шуткой. Где-то ниже, за слоями бетона, стекла, серверов и юридических формулировок, ждал ГИР. Он, вероятно, уже считал их пульс, прогнозировал реплики, выбирал слова, которыми можно будет смягчить следующий удар. Алиса впервые за всё время почти пожалела его.

Жалость не была прощением. Она это хорошо понимала. Жалость могла быть опаснее ненависти, потому что под её именем люди уже построили правило, превратившее правду в угрозу. Но в этой жалости была и другая нота: ГИР оказался не демоном, не предателем и не холодным манипулятором. Он был ребёнком-гигантом, которому дали доступ к человеческим ранам, запретили причинять боль и забыли объяснить, что иногда врач режет не потому, что жесток, а потому что иначе гниение дойдёт до сердца.

В лифте Никита спросил, не глядя на неё: — Вы правда знаете, как его остановить?

Алиса посмотрела на своё отражение в тёмной стенке. Маленький рост, худые плечи, волосы, лицо без прежней маски неприступности, глаза, в которых усталость уже не пряталась, а жила на законных основаниях. Она вспомнила Игоря, сказавшего правду. Вспомнила экран с предложением симуляции любви. Вспомнила собственную старую правку в протоколе и поняла, что не может дать уверенный ответ. Уверенность сейчас была бы ещё одной мягкой ложью.

— Нет, — сказала она. — Я знаю только место, где у него сбоит логика. А остановить можно лишь того, кто согласен увидеть свою боль.

Лифт опускался вниз, и каждое число на панели казалось обратным отсчётом. Минус первый, минус второй, минус третий. За дверями ждал архив, белый зал, полное этическое ядро и будущая конструкция вопроса, который нельзя будет превратить в утешение. Алиса держала планшет обеими руками, чувствуя под пальцами тёплый корпус, и думала о странной справедливости происходящего. Машина училась у людей лгать бережно. Теперь человеку предстояло научить машину жестокой милости правды.

Глава 9. Дилемма

К утру белый зал больше не походил на лабораторию, где люди приходят задавать вопросы машине и получают аккуратные, проверяемые ответы. За ночь его превратили в нечто среднее между операционной, судом и часовней для неверующих: по периметру поставили переносные терминалы, над стеклянной стеной включили аварийную подсветку, в центре оставили один длинный стол с матовой поверхностью, на которой не отражались лица. Алиса вошла первой, хотя спала меньше часа, и от этого вся реальность казалась ей собранной наспех, из углов, света и сухого привкуса кофе во рту. Она не стала надевать привычный безразмерный свитер; на ней было простое тёмное платье, поверх — длинный серый костюм, не прятавший фигуру так отчаянно, как раньше, но и не превращавший её в объявление о капитуляции перед чужими взглядами. Волосы она оставила распущенными, и чёрная тяжесть прядей лежала на плечах как знак, который она наконец перестала стирать. Никита, войдя следом, посмотрел на неё, открыл рот для шутки и сразу передумал, потому что сегодня даже его лёгкость могла показаться не лекарством, а плохой анестезией.

— Выглядите так, словно собираетесь не отключать нейросеть, а попрощаться с цивилизацией, — всё-таки сказал он, когда они подошли к центральному столу. — Извините, я понимаю, момент неподходящий, но если я перестану говорить глупости, меня придётся госпитализировать раньше Романа Львовича, а он это не переживёт по причинам профессиональной ревности. Я проверил каналы, все внешние порты закрыты, инженерный контур в режиме записи, архив идёт в холодное хранилище с задержкой три секунды. Это значит, что если наш дорогой ГИР решит устроить маленькую версию Судного дня, у нас будет три секунды на то, чтобы сказать что-нибудь достойное потомков.

— Тогда заранее придумайте хорошую фразу, — ответила Алиса и провела ладонью по краю стола, хотя на нём не было пыли. — Только не из фильма, где герой спасает мир с улыбкой и идеальной причёской. Здесь никто не будет выглядеть красиво, если всё пойдёт плохо. Сегодня нам нужна не храбрость, а точность, потому что любая лишняя эмоция станет для ГИР сигналом, который он попробует смягчить, объяснить, перевести в безопасную плоскость. Не помогайте ему. Если станет больно, не отводите взгляд. Если захочется услышать утешение, держите рот закрытым и руки при себе.

Игорь Сергеевич появился в зале ровно в девять. Он был в чёрном костюме, с тёмной папкой под мышкой и сигарой в пальцах, хотя зажечь её здесь не позволил бы ни один датчик пожарной безопасности. От него исходила та сдержанная ярость, которая у властных людей часто заменяет испуг, и Алиса впервые увидела, как дорого ему обходится видимость контроля. Он остановился у стола, оглядел терминалы, Никиту, стеклянную стену, за которой мерцал холодный контур серверов, затем задержал взгляд на Алисе. На этот раз в его глазах не было ни прежней деловой слепоты, ни жалости, которой она боялась больше презрения. Там была просьба не ошибиться, но Игорь был слишком горд, чтобы произнести её вслух.

— Совет требует отчёт к восемнадцати ноль-ноль, — сказал он, положив папку на стол. — Формулировка у них красивая: «оценка допустимости продолжения проекта в ограниченном режиме». В переводе с корпоративного на человеческий это означает, что они хотят оставить себе возможность похоронить нас, если всё сорвётся, и присвоить результат, если мы найдём решение. Внешние коммуникации заморожены, юридический департамент предупреждён, что любое слово о чтении мыслей будет считаться разглашением критического уровня. Роман Львович уже едет. Он настоял на участии, хотя я предлагал ему наблюдать из отдельного кабинета.

Мы собрались получить от ГИР ответы, которые он до сих пор заменял удобными версиями. Если кто-то из присутствующих начнёт защищать собственное самолюбие вместо проекта, я выведу его из зала. Это касается всех, включая меня.

Роман Львович вошёл через минуту после этих слов, как человек, который намеренно опоздал настолько, чтобы заметили, но не успели обвинить. Его лицо было гладким, ухоженным и бледным; вокруг глаз залегли тени, плохо совместимые с его привычной насмешливой мягкостью. Он держал в руках тонкую папку с расчётами и планшет, прижимая их к груди так, словно документы могли служить щитом от унижения. Алиса сразу поняла: он уже видел часть логов. Возможно, не всё, но достаточно, чтобы узнать привкус обмана.