Не твоя жертва - Виктория Кузьмина

в глубине этого древнего дома. И главное — его Истинная Пара. Отмеченная его меткой. Для консерватора Хаши, всю жизнь презиравшего людей как низшую расу, это была не просто ирония судьбы. Это был взрыв изнутри.

— Альфа, — голос Хаши разорвал тишину, сухой, как пергамент, но несущий в себе скрытую силу. — Совет соберется через неделю. Твое присутствие в моем доме... преждевременно. Объяснись.

Арман медленно выдохнул струйку дыма от дорогой сигары — нарушение собственного запрета, стресс брал свое. Его желтые глаза встретились со взглядом старейшины. В них не было вызова, лишь холодная расчетливость.

— Время... да, оно еще не пришло для Совета, Хаши. Но для некоторых новостей — самое подходящее, — он сделал паузу, давая словам повиснуть. — Мои каналы информации… Они иногда приносят удивительные вещи. Как, например, слух... почти невероятный. О том, что наш уважаемый старейшина, столп традиций, нашел на склоне лет то, о чем многие волки лишь молча мечтают. Нашел свою Пару, — Арман внимательно следил за лицом Хаши. Тот не дрогнул, но в глубине его старых глаз мелькнуло что-то — мгновенная вспышка паники, тут же задавленная железной волей. Эта микрореакция была красноречивее крика. Арман знал. — Говорят, она... особенная. Находится под твоей защитой. Здесь, в этом доме. Воплощение твоего счастья и, — он чуть наклонился вперед, — твоей величайшей уязвимости, старейшина.

Хаши оставался неподвижным, но Арман чувствовал, как напряглись невидимые струны в воздухе, как сжалась атмосфера. Готовность к прыжку.

— Я не понимаю, о чем ты ведешь свои разговоры, щенок, — голос Хаши был ровным, но в нем появилась стальная жила. — Выдумки и сплетни — плохое основание для визита.

— Выдумки? — Арман притворно удивился, легкая усмешка тронула его губы. — Как жаль. Потому что если бы это были просто сплетни... Ну, знаешь, как это бывает. Найдутся горячие головы среди молодежи, фанатики чистоты крови. Услышат слух о человеке, спрятанном в доме старейшины... Да еще и носящем его метку... — Арман сделал театральную паузу, его взгляд стал ледяным. — Они сочтут это осквернением древних законов. И могут решить... очистить нашу землю от скверны. Независимо от того, под чьей крышей она скрывается. Или чьего щита она ждет, — он подчеркнул последние слова. Это был не крик, не прямая угроза. Это был тихий намек на кошмар, который Арман мог не предотвратить, если захочет. Намек на смертельную опасность для самого дорогого, что было у Хаши.

Раздался оглушительный треск. Подлокотники массивного кресла, в которые Хаши вцепился, не выдержали силы его хватки и разлетелись щепками. Старейшина вскипел, вскочив. Его облик дрогнул. На мгновение показалась звериная морда, искаженная яростью и первобытным страхом за свою самку. Комната наполнилась грозовым гулким рычанием, от которого задрожали стекла в витражах.

— Зарвавшийся щенок! — прорычал он, и каждый звук был как удар молота. — Что тебе нужно?! Цену назови! Земли? Власть? Золото?! Говори, прежде чем я вырву тебе язык и выкину тушу псам!

Арман не отпрянул. Он встретил взрыв ярости ледяным спокойствием Альфы, ощущая, как его собственный волк отвечает на вызов глухим урчанием в груди. Внутри него бушевал конфликт. Шантажировать Хаши, использовать его самую сокровенную боль... это было ниже его достоинства. Перед глазами встала Лена в лесу, дрожащая под взглядом Марата. Ее рука, прижимающая метку на шее... Пожар в клубе — вызов его власти... Стая, которая разорвет ее, если узнает правду. Ради них. Ради них он опустится до этого.

— Спокойно, старейшина, — его голос был низким, властным, гасящим бурю. — Мне не нужно твое золото. Не нужны твои земли. Мне нужен твой голос. На Совете. Ты отдашь его за мое предложение. Без колебаний. И тогда твоя тайна останется между нами. И твоя Пара будет в безопасности. Под моей защитой тоже, — он подчеркнул последнее, давая понять, что теперь их судьбы связаны.

Хаши тяжело дышал, грудь вздымалась. Ярость медленно сменялась леденящим осознанием безвыходности. Он был в капкане.

— Что... что ты задумал, безумец? — прошипел он, в его голосе звучало не только отчаяние, но и жгучее любопытство.

Какое предложение могло стоить такого риска?

Арман встал, подошел к окну, глядя на темнеющий сад — символ векового уклада дома Хаши. Потом обернулся. Его глаза горели решимостью, смешанной с безумием реформатора, готового сжечь мосты.

— Я задумал изменить сам фундамент, Хаши, — произнес он четко, каждое слово падало как камень. — На Совете я предложу отменить древний запрет. Разрешить брачные узы между оборотнем и его Истинной Парой. Без оглядки на ее вид. Будь она волчицей, человеком или кем угодно, — он видел, как лицо Хаши исказилось от шока, смешанного с немыслимой, запретной надеждой. — Если Пара найдена Волчьими Богами, то кто мы такие, чтобы отвергать их дар? Разве сам факт Метки — не высшее доказательство их воли? Пора признать это. Пора дать таким Парам и их детям законное место под солнцем. В нашей Стае. В нашем мире.

Он замолчал, давая старейшине осознать весь революционный, кощунственный и одновременно освобождающий смысл его слов. Это был вызов многовековым устоям. И ставка в этой игре была невероятно высока — будущее Лены, его детей и той женщины, что пряталась в спальне выше.

28 Жар

Жар. Нестерпимый, сладкий жар, разливающийся по жилам.

Арман лежал, его пальцы скользили по невероятно нежной коже под его ладонью. Бледная, почти светящаяся в полумраке, покрытая легкой испариной и тонкими мурашками под его прикосновением. Он вел руку вниз, по изгибу позвоночника, ощущая подушечками каждый позвонок, каждую впадинку, каждый выступ — копчик, тазовые кости, хрупкие лопатки. Его волк урчал глубоко внутри, довольный, опьяненный. Его Пара. Обнаженная. В его постели. В его власти. В его... защите?

Порыв был неудержимым. Он притянул ее хрупкое тело к себе, вжимаясь всем корпусом, погружая лицо в шею, туда, где под тонкой кожей пульсировала жизнь и где расцветала его алая метка — причудливый, живой узор. Он вдыхал. Глубоко, жадно, до головокружения. Ее запах: чистый, уникальный, непохожий ни на что, смешанный с потом и сладковатым ароматом возбуждения ударил в мозг, как самый изысканный, самый запретный наркотик. Его наркотик. Его грех, его искупление, его воздух.

Рука сама двинулась по ее боку, скользя по соблазнительному изгибу талии, поднимаясь к груди. Она была полной, тяжелой, идеально ложащейся в его ладонь. Он сжал, ощущая упругость, провел большим пальцем по набухшему, твердому соску, ощущая, как она вздрагивает и глухо стонет где-то в глубине горла. В его сознании вспыхнули картины прошлого насилия, мгновенно затопленные новой, всепоглощающей волной желания — желания не брать, а давать.