После развода мне не до сна - Анна Томченко

— Никто вас ни в чем не обвиняет. Но многоуважаемый отец семейства почему-то посчитал, будто бы юная леди, скажем так, ему знакома.

Давид побледнел.

— Я отправил вашу мать к бабушке. Так что, думаю, теперь мы в чисто мужской компании сможем прекрасно во всем разобраться. Особенно, если кто-нибудь юную леди-переходящее знамя отправит домой.

Давид огляделся, не понимая, что ему надлежит сделать, и, кивнув в сторону встречающих молодых людей возле фойе, указал глазами на Соню.

Я выдохнула, понимая, что здесь затишье, и все-таки дошла до матери. Она сидела на полузакрытом балконе, накинув на плечи тонкий флисовый плед. Обнимала себя и, склонив голову, мотала ей из стороны в сторону. Я опустилась на корточки, положила ладонь ей на колени.

— Мам, мам, пожалуйста, посмотри на меня. — Попросила я, и она, переведя взгляд, выдохнула:

— Я думала, что всякое проходит, и это пройдёт.

Я покачала головой, понимая, что не всё так было хорошо в браке родителей.

— Денег не было. Я постоянно пилила, пилила, пилила, говоря о том, что нам детей не на что растить, потому что сама уже без сил была.

У мамы дрожали руки, ледяные были. Она потянула меня на себя, заставляя присесть к ней на узкую скамейку, и чтобы я накинула на плечи плед.

Снежный вечер, хоть и тёплый, всё равно заставлял стучать зубами.

— А потом мне наши общие знакомые рассказали, что он на север собирается с какой-то бабой. Что он на север собирается, я знала. Он это говорил, обсуждал со мной. Дескать, там можно побольше заработать, вахтами опять-таки. А там, когда посчитать, что он месяц здесь будет, что месяц на севере, та же самая зарплата, как у нас. Я его ещё тогда убеждала, что это нехорошо, нехорошо. А он мне говорил, что, наоборот, выгодно. Тогда я подумала, что он от чего-то сбегает, и пришла к выводу, что от семьи.

Мама спрятала лицо в ладонях, судорожно постаралась задавить в себе истерику, но ни черта не выходило.

— Я думала, что он сбегает от семьи. Потом удостоверилась — была у него, не знаю, где познакомились. Думаю, какие-то знакомые с работы свели. Просто Маргоша.

Маргоша. — Она повторила это дважды с таким сарказмом, как будто бы даже имя могло заставить ненавидеть. — Я к ней приехала. Я когда ехала, хотела ей волосы повыдирать. Знаю, дура была молодая. Я к ней приехала, а она знаешь, где работала? В столовой при заводе. Там вход-то свободный был. Она такая ни разу не хрупкая бабенция. Я бы поняла, если бы он пошёл там к кому-то красивее, кому-то удачнее меня, а он к этой. Я стою, говорю: " у нас двое детей, вы что делаете?

Вы зачем в семью лезете?" Она плечами пожимает и говорит: “я не понимаю, о чем вы вообще”. Я когда домой приехала, он уже обо всем знал, что я ездила, что я разговаривала. Начал мне высказывать, что глупости я какие-то придумываю, что всё вообще не так, что никогда у него никого не было. Я не верила. Я его матери рассказала. А ты же бабку помнишь или не помнишь? Помнишь же, она ещё в детстве косы вам плела такие, что непонятно было, то ли косичку заплела, то ли пластику сделала, чтоб глаза к ушам подтянуть. Суровая женщина. Ты её так боялась всю жизнь.

Мама отвела глаза, и её затрясло.

— Илая, я сейчас вспоминаю, думаю, такая дура. Чего я тогда боялась? Что он уйдёт из семьи? Надо было отправлять его и на север, и куда он вообще захочет.

Без разницы. А я так боялась. Я в прямом смысле боялась. Ты когда с Данилой разводилась, я вообще не понимала, как ты так резко, как ты так быстро его в оборот взяла и имущество-то поделила. У вас есть, что делить, Илая. У меня нечего было делить. Я понимала, что останусь с двумя детьми. А у меня зарплата была по тем временам только что на жратву и хватит. А дети растут. Девочки особенно. Вы быстро росли, из колготок вырастали так, что я носочки не успевала штопать.

Я помнила те времена. Маленькая была, но помнила. Что-то я носила, Розка потом донашивала. А мне привозили знакомые, вот как раз-таки бабушка со стороны отца, привозила часто ситцевые сарафаны. А я рослая. Она привезёт сарафан на двадцатилетнюю девку, а мне двенадцать лет — он мне уже по колено.

— Я бабушке всё рассказала. Она, недолго думая, поехала к этой Маргоше в столовку и полстоловой разнесла. Я так ревела. Я впервые поняла, что за меня кто-то может заступиться. Отец злой был. Орал на нас, что мы две дуры, ни в чем не повинного человека оговорили, оплевали и вообще, нам бы, таким колобкам, как мы с матерью, только своё агентство открывать. Ты знаешь, мне казалось, что все кончилось. Понимаешь, все кончилось.

Мама прижалась ко мне. Положила голову на плечо. Я её обнимала, баюкала, качала.

— Мне казалось, что все кончилось, что все может быть совсем по-другому. И отец, он никогда не говорил о том, что “я влюбился, ухожу к другой", или ещё что-то. Он всегда отрицал. Он никогда не говорил, что “у меня там кто-то есть". То есть даже то, что мы появлялись, сначала я, потом бабка у этой Маргоши, не было такого, что он признался. Успокоился, сказал, не поедет ни на какой север, а то мы пол вахты с бабкой разнесём, и остался дома. Я думала, что все кончилось. В больших скандалах я ему ещё припоминала, а он каждый раз мне махал рукой и говорил, что глупости я припоминаю.

Я уговорила маму зайти в ресторан. Вытерла ей щеки. Мы пошли к холлу, где по-прежнему стояли мужчины. Возле отца была бригада медиков, и мама, заметив это, вздохнув, стала быстрее идти.

— Ещё помреёт со своими сосудами. — Зло произнесла она, отпуская мою руку.

Но когда я приблизилась, то поняла, что что-то в нашем доме однозначно сгнило, потому что, когда Давид дёрнулся перехватить Кирилла, чтобы тот перестал орать, Кир рявкнул:

— А ты святая, святая наивность, всё ходишь здесь, пытаешься всех помирить.

Грёбаный Кот Леопольд. Вместо этого глаза разуй, посмотри, чего у тебя жена творит.

39.

А Кирилл договорить