Хочу твою... подругу - Мария Зайцева

И не могу определить: сплошная зеркальная стена.

Наверно, это и хорошо.

Разворачиваюсь и иду к остановке.

Как-то резко мое утро, как из соцсетей, закончилось.

И обидно, чего уж там.

Противненько.

С осадочком.

А вот нечего лезть туда, где не твое место.

Мое место — явно не там, на высоте птичьего полета, в кровати, перевидавшей таких, как я, дурочек, сотнями.

Мое место — вот тут, в автобусе.

И потом — в общаге.

Мне там уютно, правильно, и никакого осадочка.

Телефон вибрирует, но я, даже не глядя, отправляю аппарат в глубокий целительный сон.

И себя скоро отправлю.

Вот только до кровати доберусь.

Сон — это лучшее лекарство. Так мама говорит.

Маму надо слушать.

Глава 30. Сон в зимнюю ночь

— Данка, я — ду-у-ура…

— Ну вот, блин, опять… Что на этот раз?

— Ничего. Просто дура.

— Если ничего, какого фига ревешь?

— Потому что дура.

— Офигенное объяснение. А Машка где?

— Учится.

— А ты чего не учишься? Хотя, дай угадаю… дура потому что, да?

— Да.

Я тянусь за кружкой с кофе, третьей уже по счету за сегодняшний день. Дурацкий, такой дурацкий день!

Вот как начался он, с зимнего утра, пожарной тревоги и совершенно ненужной мне информации, так и продолжается.

Хандрой, кофе и бесконечными мыслями о том, что я — дура. Опять.

На учебу я не поехала, не смогла.

Пришла домой, переступила порог комнаты… И как-то резко силы кончились.

Даже в душ не пошла, хотя очень сильно хотела. Тянуло прямо смыть с себя все. В первую очередь, запах той шикарной жизни, маленький кусочек которой я попробовала, и которая, кажется, липким слоем покрывает теперь каждый сантиметр моей кожи.

Думать о Джокере Дмитрии категорически не хотелось.

Это не то, чтоб боль причиняло… Нет. Просто душило. До того, что в глазах от недостатка кислорода темно становилось.

Такое странное ощущение, пугающее даже.

С Пашкой у меня ведь не так было.

Там просто разочарование, острое, как кромка разбитой бутылки. Понимание, что я — дура слепая, и обида на саму себя. И на свои несбывшиеся мечты. Потому что мечтала. Как и любая девушка.

Я же не совсем тварь беззаботная, чтоб спать с парнем и воспринимать это с легкостью?

Нет, меня мама и бабушка иначе воспитывали.

Потому я думала о том, что у нас с Пашкой все серьезно. Не скажу, что любила, но определенно что-то испытывала.

Как это смешно теперь вспоминать, особенно на контрасте с тем, что произошло у меня с Джокером!

Потому что тут я не планировала, не думала о нашем будущем, ни в коем случае не пыталась вообразить его, это будущее… Но испытывала. Эмоции. Какие-то.

Не пойму, какие, но, сто процентов, очень сильные.

И, наверно, я все же чисто внутренне присвоила этого парня, раз так расстроилась, когда глаза открылись. Сама не понимала, а внутри что-то такое уже было.

И теперь осознание того, что он все это время воспринимал меня исключительно, как очередную постельную игрушку, больно порезало пальцы бутылочным стеклом. И душу тоже порезало.

Блин! Ну глупость же!

Сама понимаю, что глупость!

Мы ни о чем не говорили, ничего не планировали… Да, черт! Я даже лица его не видела! Между нами игра была. Такая сладкая, волнующая секс-игра без обязательств.

Я это понимаю.

И все равно почему-то больно.

Ну вот и как меня после этого назвать?

Дура.

Определенно, дура.

Хорошо, что вовремя протрезвела, не позволила себе упасть глубже в это все. Ведь не позволила же?

Данка смотрит неодобрительно.

Для нее, тихони и правильной девочки, невесты и будущей хорошей жены, мои страдания кажутся надуманными и глупыми.

Наверно, она бы никогда себе ничего подобного не позволила.

На мгновение мне приходит дурацкая мысль, провокационная такая: рассказать все Данке. Про Джокера, про мое падение, про наш секс на колесе обозрения и не только там.

Про то, что я побывала в одном из самых шикарных мест нашего города… Она же наверняка не видела мои сториз, она не сидит в той соцсети.

А теперь и не увидит.

Я поудаляла все, нахрен.

Я зажмуриваюсь, представив себе лицо правильной Данки, когда я ей буду это все рассказывать.

И улыбаюсь.

Нет уж.

Пусть живет себе спокойно. Ее такое никогда не коснется. И хорошо. Ее парень, жених теперь, пусть и не самый крутой вариант, но она его любит. И они со школы вместе. Это даже романтично.

Он, конечно, тот еще придурок, но все парни такие. А те, которые не такие, очень больно любят. Так, что потом все кровоточит.

С ними сладко и остро в моменте.

И плохо — после.

Хорошо, что у Данки так никогда не будет.

Она все для себя со школы решила и теперь следует намеченному плану, своему пути.

Для меня странно, но я рада, что рядом есть человек, умеющий выбирать хороших, в целом, парней, тех, которые их уважают, любят и не предадут.

Это — как маяк в буре. Что-то незыблемое.

Оно ко мне и моей жизни отношения не имеет, но оно есть.

И это уже хорошо, правда же?

— Эй, ты чего? — Данка обеспокоенно щелкает у меня перед носом пальцами, — чего глаза закрыла? Плохо тебе? Скорую?

— Нет, зачем? — моргаю я, приходя в себя, — я сейчас спать лягу. Устала чего-то…

— Ну… Ладно… — Данка с сомнением смотрит на меня, — тебя хоть можно одну оставить?

— Ой, все! — Отфыркиваюсь я, — иди уже, мать Тереза!

— Ален…

— Иди!

— Ты спать ложись тогда, поняла? И не ходи никуда.

— И не собираюсь.

Я вспоминаю с улыбкой свои уверенные обещания, когда, через полчаса после ухода Данки, ко мне скребется Вовка Чекулаев с четвертого этажа и заносит бабки, взятые когда-то в долг.

А потом зовет к себе на четвертый, отмечать днюшку нашего общего знакомого.

Вовка с другого факультета, старше меня на курс, и в универе мы вообще не видимся. Но вот в общаге сталкивались и даже дружим.

Он веселый, общительный и чуть-чуть дурной.

Но совершенно безобидный.

И друзья его такие же.

Я сначала хочу отказаться, но потом представляю, как буду сидеть тут одна, в этой комнате, с чашкой кофе.

И с мыслями.

Неправильными. Ненужными. А еще, может,