Сойер - Джессика Питерсон

Мило и очень по-домашнему. Мне нравится.

Сойер берёт кофейник.

— Тебе со сливками? С сахаром?

— Только со сливками, пожалуйста. Я могу сама взять…

— Нет-нет, — он кивает в сторону гостиной, которая соединяется с кухней. — Иди, садись, отдыхай. Я сейчас всё принесу.

Чувствую, как в животе будто вспыхивает пожар. Находиться рядом с мужчиной, который замечает твою усталость и сам предлагает тебе отдохнуть, — возможно, самое возбуждающее переживание в моей жизни.

Я прохожу в гостиную, такую же уютную, как и кухня. Под стеной окон стоит диван цвета ржавчины. Огромный каменный камин с полкой почти в мой рост увешан серебристыми рамками с фотографиями.

Я вглядываюсь, там есть и старые, слегка размытые снимки, и новые: маленькая Элла в костюме тыквы, под новогодней ёлкой...

Сойер явно очень дорожит своими близкими и воспоминаниями о них.

Он семьянин до мозга костей. Да, он невероятный любовник, ковбой и самый горячий папаша на планете. Но в самой глубине он — человек, который любит своих людей страстно и преданно.

И от этого у меня перехватывает дыхание.

На полке много фотографий Сойера с братьями — ещё детьми. Голубые глаза, одинаковые улыбки. Я замечаю фото женщины с такими же глазами, как у Сойера, и мужчины с густыми тёмными волосами. Беру его в руки, чтобы рассмотреть поближе.

— Мои мама и папа, — слышу его голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Сойер стоит с двумя чашками кофе в руках. На одной написано «Лучший папа на свете», на другой изображён флаг Техаса.

— Похоже. Ты унаследовал черты обоих, — я ставлю фото обратно на полку и принимаю от него чашку с флагом. — Они были красивой парой.

— Были, да, — он подносит свою чашку к губам. Мы стоим достаточно близко, чтобы я могла разглядеть веснушки на его шее и щеках. — Не хочу углубляться в тяжёлые темы. Но в последнее время я часто о них думаю. О том, как бы хотелось, чтобы они были рядом и чтобы я мог задавать им миллион вопросов про родительство.

У меня снова сжимается сердце, глаза наполняются слезами.

— Быть родителем самому себе, пока воспитываешь ребёнка... это реально тяжело. Мне повезло — мои родители живы, я могу на них опереться. Но теперь, когда мы живём далеко, я хоть немного понимаю, о чём ты. Хотя, конечно, мне не довелось пройти через то, через что прошёл ты. Мне очень жаль.

— Это отстой, — Сойер тяжело выдыхает, встречая мой взгляд. — Но мы с Эллой как-то справляемся.

— Мне показалось, твои братья помогают тебе? — спрашиваю я, обхватив ладонями горячую чашку кофе.

— Помогают, да. Когда я им позволяю.

Я делаю глоток кофе — он идеальный: горячий, бархатистый, с лёгкой горчинкой.

— Ты им не доверяешь?

Сойер опускает глаза на свою чашку.

— Дело не в доверии. Просто не хочется их напрягать. Они и так задницу себе рвут каждый день — работа у нас тяжёлая, изматывающая. Нехорошо как-то просить их нянчиться с Эллой после двенадцати часов в седле или по колено в навозе. К тому же, Элла — не из простых детей.

— Я тебя понимаю, — киваю я. — Очень трудно не чувствовать себя обузой, когда ты один воспитываешь ребёнка. Последнее, чего хочется — чтобы кто-то ещё расплачивался за твои решения. За ошибки, которые ты совершила в отношениях.

— Вот именно, — его глаза быстро поднимаются, встречая мой взгляд. — Я хочу, чтобы мои братья радовались Элле, а не воспринимали её как обязанность.

— До развода я иногда думала, что в одиночку воспитывать ребёнка проще, — признаюсь я. — Нет никого, кто бы тебя разочаровывал. Но да, кое-что действительно стало легче, когда я осталась одна... — я вздыхаю, — а вот многое другое — совсем нет. Чтобы вырастить ребёнка, правда, нужна целая деревня. И мне часто приходится полагаться на свою.

Он нахмуривается.

— Кто входит в твою деревню?

— Мои родители. Мои сёстры — детей у них пока нет, поэтому Джуни для них просто свет в окошке. Бывший муж помогает... ну, так себе, к тому же он живёт в часе езды отсюда. Ещё у нас есть мисс Ли, няня — она просто чудо. Ах да, и миссис Уоллес с мистером Уоллесом тоже помогают. Она учит Джуни печь, а он рассказывает про «лошадиных докторов», как Джуни их называет.

Сойер тихо свистит.

— Ничего себе, девочка. А живёшь ты здесь сколько, пару месяцев?

Я смеюсь.

— Вы с Эллой тоже можете стать частью нашей деревни, если захотите. Судя по тому, как отлично наши девчонки ладят, можно сказать, что вы уже стали. Вот ты, например, уже заботишься обо мне, — я поднимаю кружку. — Теперь моя очередь отплатить тебе тем же.

На лице Сойера промелькивает эмоция.

— Ты ничего мне не должна.

Я поняла одну вещь: бедняга до сих пор думает, что обязан справляться со всем сам. Что должен спасать всех вокруг, компенсируя вину за то, что не смог спасти родителей. И при этом он чувствует себя обузой из-за того, что у него есть ребёнок, и он якобы не может быть для своих братьев таким опорным плечом, каким, как ему кажется, должен быть.

Я медленно протягиваю руку и кладу её ему на предплечье. Ткань рубашки мягкая, потертая временем, и я ощущаю под пальцами рельеф его мускулов.

— Но я хочу это сделать. Позволь мне, — шепчу я.

И тут я понимаю, что совершила ошибку. Перешла какую-то границу. Сойер замолкает на целую вечность — по крайней мере, так кажется. В груди у меня стучит пульс, щеки горят.

— Ну, в общем, — я отдёргиваю руку, — неважно.

Но тут он хватает меня за запястье, его пальцы крепко обхватывают мою руку.

Я встречаю его взгляд — и дыхание застревает в горле. Его глаза полыхают...

Желанием.

Настоящим, яростным желанием.

Господи. Нет. Нет, нет, нет. Мы не можем. Мы не должны.

Но я хочу. Безумно хочу.

— Такая красивая, — хрипло произносит он, опуская взгляд на мои губы. — И внутри... и снаружи. Хочешь помочь мне, красавица?

От этого прозвища я чуть не падаю в обморок. Оно звучит из его уст так же жарко, как и тогда, в Остине.

Я глотаю воздух и киваю.

— Очень хочу.

— Дай мне тебя поцеловать.

— Да, — я киваю, наверное, слишком энергично, едва не задыхаясь. — Очень хочу.

Он усмехается.

— А я-то думал, что один тут страдаю.

— Я умерла ещё в тот момент, когда ты мне на стоянке помахал, — шепчу я.

— А я сдох, когда ты облила меня пивом, — он улыбается уголком губ.

Я не выдерживаю и смеюсь.