Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

Это последнее, что я помню перед тем, как скользнуть в пустоту.

1 Коринфянам 13:4–8а: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине […]

Глава XVII

Роман

За два часа до

Бар в этот час можно описать лишь одним словом – тоска. Я захожу в него и понимаю, что это место какое угодно, но не престижное. Бар воняет протухшим пивом и отчаянием – удушающая смесь, которая впитывается в одежду, едва ступишь на порог. Стены заляпаны от многолетнего пренебрежения, пожелтели от сигаретного дыма, несмотря на знак «НЕ КУРИТЬ» над барной стойкой. Мерцающие неоновые надписи, некоторые буквы в которых потухли, отбрасывают жутковатый неровный свет на всю комнату, едва разгоняя полумрак.

Несколько посетителей – в основном мужчин – ссутулились над своими напитками, затерялись в своем ничтожестве, пока несколько женщин в слишком тесных одеждах и с плотным макияжем прогуливаются мимо. Их улыбки усталы и пусты. Это место из тех, куда мечты приходят умирать, где надежда – чужеродная идея, и где мрак человеческих душ повторяется в каждом темном углу.

Распятие на моей шее висит как гиря – постоянное напоминание о моральной битве, в которой я сражался просто затем, чтобы войти в эту дверь. Тридцать минут – тридцать мучительных минут, – я провел в машине, пялясь на проклятую табличку «Открыто» и думая, должен ли я вообще быть здесь. Я чувствую, как крест давит на грудь при каждом неглубоком вдохе, будто бы пытается удержать меня, остановить у края.

Но этого мало.

Я все еще был потрясен тем, что случилось с Иден. То, как она смотрела на меня в церкви глазами, распахнутыми от возбуждения и разочарования, будто она ожидала большего от меня, будто думала, что я смогу быть мужчиной, в котором она нуждается. И на короткое проклятое мгновение я хотел быть им. Отринуть свои клятвы, позволить миру распасться на части и забыться в ней полностью. Но потом пришел знакомый укол вины – Божье напоминание об обетах, которые я дал; кольцо на моей руке – кандалы, которые приковывают меня к жизни, выбранной мною добровольно.

Когда она ушла, я был парализован конфликтом между тем, чего я желал, и тем, что, как я знаю, я не мог получить. Я все еще мог чувствовать ее вкус на своих губах, призрак ее тепла на своих руках. Этого было достаточно, чтобы свести человека с ума. Никакая молитва не заглушит мысленные крики, никакое Писание не утопит мысль о ее коже, касающейся моей.

Я сидел в машине, впиваясь в руль, пока мои костяшки не побелели, разрываясь между тем, кем я должен быть, и тем, кем я, как чувствовал, становлюсь. Это место – мрачный пустой притон – не было просто баром. Это было убежище для потерянных душ, чистилище, куда такие, как я, приходят встретиться со своими демонами, когда бремя мира становится слишком тяжелым.

Никакая другая встреча в жизни не приводила меня обратно в такое мрачное место, как это. Мысль об Иден – как она смотрела меня, как она оставила меня – была слишком тяжела. Мне нужно было ее утопить, заткнуть непрерывное пульсирующее в голове сожаление, пусть и на пару часов. Священник во мне должен был сопротивляться, должен был развернуть машину и уехать назад домой, но человек – грешник – знал, что пути назад нет. Не сегодня.

– Хочешь выпить, красавчик? – голос барменши вырывает меня из мыслей.

Я не заметил, как подошел к бару.

– Скотч со льдом, – автоматически отвечаю я, разыскивая свой ID.

– Тебе не нужно, – улыбается она, оглядывая меня сверху донизу. – Ты новый священник, да? Вместо Кевина? Я видела тебя на мессе.

Отлично. Моя барменша – моя прихожанка.

Я киваю, протягивая ей удостоверение. Она открывает счет и начинает готовить мой заказ.

Я сажусь, и тяжесть прошедшего дня проникает в мои кости. Вокруг меня воздух гудит от тихих разговоров, звона бокалов и редких взрывов сиплого смеха. Женщины прогуливаются достаточно близко, чтобы показать свой интерес, их взгляды долгие, оценивающие. Любой другой нашел бы их внимание приятным, потешился бы фантазией о том, чтобы забыться в руках незнакомки на одну ночь, но не я.

Я бы убил за то, чтобы мне понравилась хоть одна – чтобы я мог захотеть их достаточно, чтобы утонуть в жаре их тел и забыть все остальное. Но мысль о том, чтобы коснуться кого-то, кроме Иден… вызывает омерзение. От нее крутит живот так, как я не могу объяснить, будто бы мое тело отвергает идею до того, как мозг получает хотя бы шанс ее обдумать.

Иден отвратила меня от всех других, иначе не скажешь. Воспоминание о ней цепляется за меня, преследуя в каждой мысли и вдохе. Ощущение ее кожи между моими пальцами, ее вкус на моих губах выжжены в моем уме, впечатаны в мою душу. И ничто, насколько бы оно ни было соблазнительным или удобным, не сравнится с дикой силой этой связи. Как будто она заклеймила меня, не оставив места ни для кого больше.

Я бросаю взгляд на женщин вокруг меня и чувствую только пустоту. С тем же успехом они могут быть тенями, безликими и незапоминающимися, по сравнению с ярким, всепоглощающим присутствием Иден в моей голове.

И это проблема. Я могу думать только об Иден, чувствовать только ее. Она – та, кого я хочу, кого я жажду, и никакому алкоголю, никаким случайным встречам не изменить этого. Священник во мне знает, что эта одержимость опасна, она ведет меня по дороге, которую я клялся избегать. Но человек – грешник – не может удержаться и не предаться ей, притянутый тьмой, как мотылек – пламенем.

Все, чего я хочу – перегнуть ее через свое кресло у алтаря и вбиваться в нее, пока ее голос не будет звучать в церкви громче, чем мог бы любой хор…

– Ты в порядке?

Я смотрю вниз, замечаю мелкую дрожь и ставлю напиток на барную стойку, пытаясь успокоиться. Прочистив горло, я выдавливаю жалкую улыбку.

– Долгий день. Даже у священников они бывают, – признаю я. Правда звучит тяжелее, чем я хотел бы.

Барменша наклоняется над стойкой, изучая меня с видом накопленной мудрости.

– По моему опыту, у любого мужчины, сидящего за баром так поздно в ночь понедельника,