Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

— Пусть приедет Алиса, — настаиваю.

— Да… Да… Хорошо… Сейчас отправлю Алисочку, — обещает тёща.

Двери лифта открываются, захожу внутрь и в зеркале кабины вижу свою не самую лучшую версию: глаза покрасневшие, ворот рубашки расстёгнут, лицо каменное.

Пытаюсь вдохнуть, и не получается. В груди жжёт калёным железом, сердце сбивается с ритма. Пальцы сами сжимаются в кулак.

«Кому ты вообще нужен, мудак? Даже дочь не смог уберечь…» — голос внутри звучит, как речь прокурора на суде.

Глава 29

Назар

К отделению подъезжаю на автопилоте. Внутри — гул, запах кофе, резкие голоса.

— Группа на выезде, ждите, — говорит дежурный.

Я хожу по коридору, пока не появляется Андрей Семёнович, отец Вероники. Серое пальто, усталое лицо, в глазах — тревога и злость.

— Что хотел этот Астахов? — спрашивает сразу.

— Чтобы я забрал заявление, и компания сняла с него все обвинения. Взамен обещал вернуть Надю.

Бывший следователь медленно кивает, потом смотрит на меня так, будто видит не человека, а ошибку природы.

— Ясно. Примерно так и думал. Назар, я тебя прошу — оставь девчонок в покое. Веронике понадобилось три года, чтобы прийти в себя, а ты снова всё разрушил.

— Нет. Я люблю Нику. И Надю. Хочу жить с ними, — выдыхаю, уставившись в стену.

— Я! Я! Я! — он повторяет мои слова с усталой горечью. — Подумай хоть раз не о себе. От твоих «хотелок» никому не стало лучше. Последний раз прошу: дай Веронике жить спокойно.

— А если нет? — спрашиваю глухо.

Он чуть щурится:

— Если нет… мы поговорим в другом месте.

Выходит покурить, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре.

Время тянется медленно, сидеть и ждать среди снующих людей невыносимо.

Мне тошно от самого себя.

Смотрю в стену, а перед глазами записка Вероники, которую нашёл на столе шесть лет назад…

Где я оступился?

Когда всё пошло под откос?

Отец Вероники возвращается, но садится подальше и достаёт телефон, читает новости, на меня не обращает внимания.

Похоже, мы снова по разные стороны баррикад…

Через час двери распахиваются — двое оперативников ведут Астахова. Следом вбегает Надя. С ней женщина в полицейской форме, девочка держит в руках куклу и сияет:

— Дедуля, смотри! Дядя Лёня купил!

Андрей Семёнович обнимает её, глаза блестят от влаги, но его взгляд мгновенно находит меня. Между нами короткий вздох и непримиримое противоречие: он знает, что я не отступлюсь.

Астахова проводят мимо. Капюшон на голове, лицо грязное, будто его мордой по асфальту повозили. Подбитый глаз, кровь под носом. Кто-то уже приложил руку.

Резко вскакиваю и бросаюсь к нему, чтобы зарядить кулаком в эту ненавистную рожу. Но оперативник преграждает путь, закрывает преступника спиной:

— Не надо. Он своё получил.

Рявкаю:

— Надеюсь, этот поддонок не выйдет из тюрьмы живым!

И тут Надя замечает меня:

— Папа! Дедушка, пусти! Там мой папа!

Она вырывается, бежит ко мне, и я подхватываю её на руки.

Маленькие ладошки обнимают меня за шею. Тонкие волосы щекочут лицо.

— Наденька… моя девочка… — шепчу, прижимая к груди. — Как же я по тебе скучал!

Прижимаю к себе это сокровище и понимаю, что больше не смогу отпустить. Дочь — часть меня. Орган, без которого я не выживу.

— Пап, ты ведь больше не бросишь меня? Никогда-никогда? — смотрит своими голубыми глазёнками мне прямо в душу. И меня прошивает током с головы до пяток: невозможно врать, когда на тебя ТАК смотрят.

— Никогда, — отвечаю. — Обещаю, малышка.

Андрей Валерьевич смахивает скупые мужские слёзы. Кажется, он понял: воевать со мной не получится, потому что это причинит боль Наде.

А я чувствую, как всё во мне ломается, когда Надя кладёт голову мне на плечо и тихо шепчет:

— Отвези меня к маме, я спать хочу.

В горле ком, голос сел, говорить невозможно. С усилием выталкиваю из себя слова:

— Конечно, доченька. Сейчас поедем…

* * *

Ночь. Я снова в квартире Вероники. Она спит.

Алису забрал отец. Я укладываю Надю в детской, накрываю одеялом. Девочка тут же засыпает, сжимая куклу.

Сажусь в спальне на краешек кровати, смотрю на спящую Веронику. Свет из окна падает на её лицо, усталое, бледное.

Вспоминаю камеры. Достаю коробку со шкафа — пусто. В ванной снимаю вентиляционную решётку — пусто и там. Астахов всё подчистил.

Мерзкий гадёныш!

Ладно, с этим завтра. Главное — дочь рядом.

Заглядываю в детскую: Надя спит, положив под щёку ладошку.

Такая маленькая, хрупкая, родная…

Понимаю, что завтра придётся поговорить с Жанной.

Объяснить ей, что ребёнку я нужнее, чем взрослой женщине.

Что я не могу больше жить врозь с собственной кровью.

На улице шелестит ветер, гонит по асфальту сухие листья.

Осень. Холод. И впервые за долгое время — крошечное чувство тепла внутри.

Потому что Надя дома...

Потому что Вероника простила…

И потому что я рядом с ними...

Навязчивый утренний звонок пробивается сквозь дремоту. Будильник или телефон? Звук противный, будто сверло приставили к виску.

Я морщусь, не открывая глаз. Телефон где-то рядом, но я не беру — слишком рано. И вдруг женский голос, тихий, сонный:

— Да, слушаю...

Распахиваю глаза. Вероника схватила с тумбочки мой айфон, перепутав спросонья.

Она держит телефон у уха, волосы растрёпаны, на щеке отпечаталась подушка.

В полумраке её лицо кажется уязвимым, почти детским.

— Кто это? — спрашивает она в трубку.

— Где Назар? — резкий, тревожный женский голос на другом конце.

Я узнаю его сразу, но молчу. А смысл теперь вырывать трубку и доказывать благоверной, что меня здесь не было?..

— Назар спит, — спокойно отвечает Вероника.

— А вы кто такая? — в голосе Жанны режущая сталь.

— Я? Его жена, — отвечает Ника и чуть приподнимает подбородок. — А вы?

— Надо же... забавно. Я тоже его жена. Вероника, полагаю? Что ж, этого следовало ожидать. Когда проснётся, передайте Назару, что меня сегодня выписывают. Пусть подъедет в больницу к двум.

— Хорошо, передам, — с олимпийским спокойствием отвечает. Похоже, успокоительное всё ещё действует…

— Будем делить одного мужа? Вам как удобнее — спать с ним по чётным или по нечётным числам? Я не суеверная, мне всё равно, — язвит моя законная супруга.

— Жанна, не волнуйтесь, — мягко отвечает Вероника. — Мне ваш муж не нужен. Он всё объяснит. Его ночёвка здесь — вынужденная мера. И... выздоравливайте.

Она сбрасывает звонок, кладёт телефон на тумбочку и оборачивается.

Наши взгляды встречаются. Вероника нервно сглатывает. Я слежу за тем, как бледнеет её лицо.

Не двигаюсь. Просто смотрю.

Молчу долго. Слишком долго.

Вероника