Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

Я смеюсь, хотя голос срывается.

Акушерка подходит и осторожно передаёт мне свёрток.

— Держите, папа.

Малыш тяжёленький, тёплый, пахнет чем-то новым, чистым. Я прижимаю его к груди. Смотрю на сморщенное личико, крошечный нос, кулачки, сжимающиеся в воздухе. Наклоняюсь и касаюсь губами лба.

— Мой. Сын…

Ком застревает в горле. Голос дрожит. Еле сглатываю волнение.

— Вадим Сергеевич, — обращаюсь к врачу, не отрывая взгляда от малыша, — а там случайно ещё одного нет? Может, где-то спрятался?

Врач смеётся:

— Нет, Назар Сергеевич, только послед. За ещё одним через пару годиков приходите. Будем ждать.

Вероника открывает глаза и сверкает ими:

— Прокудин, даже не думай!

Я подмигиваю врачу:

— Не исключено, что явимся раньше.

Через полчаса Веронику переводят в послеродовую палату.

Я иду рядом, несу сына. Она лежит на каталке, усталая, но счастливая.

Укладываю сына в люльку, помогаю Веронике лечь на кровать. Затем сажусь рядом, кладу малыша ей на грудь.

Он замолкает почти сразу, зарывается лицом в материнскую кожу. И вдруг всё становится таким простым и правильным.

Смотрю на них и понимаю, что именно ради этого стоило пережить всё: боль, потери, падение.

Вероника смотрит на меня, улыбается:

— Ну вот, Назар Сергеевич, теперь вы официально папа во второй раз.

— Папа, муж, водитель, нянька, повар — и всё, что попросишь, — шепчу, целуя её руку.

Она смеётся тихо, устало, счастливо. А я смотрю на них обоих — и чувствую, как тесно в груди.

Похоже, это любовь, которая не вмещается в тело.

Я наклоняюсь, касаюсь губами её лба, потом головы малыша. Шепчу:

— Мои. Родные. Любимые.

И впервые за долгое время не боюсь ни будущего, ни себя, ни жизни.

Потому что абсолютно счастлив...

Эпилог

Вероника

Жара стоит с самого утра. Воздух дрожит над выложенной камнем дорожкой, будто над плитой. Июльская природа плавится под беспощадным солнцем, выжигающим всё вокруг.

В доме прохладно: плотные шторы приглушают солнечные лучи, и сквозь приоткрытое окно тянет запахом липы и свежескошенной травы.

Где-то за окном стрекочут кузнечики, воробьи купаются в песке. Лето в разгаре.

То самое, настоящее, горячее, шальное, когда всё живое просто дышит огнём.

Я стою в дверях детской и не могу отвести взгляд. Настолько залипательная картина, что можно на неё смотреть вечно.

Назар сидит на диване, босиком, в старой хлопковой футболке и с растрёпанными волосами. На его груди копошится маленький свёрток.

Наш сын. Алёша. Богатырь из сказки.

Он убаюкивает малыша, чуть покачиваясь взад-вперёд, и бормочет что-то едва слышно: то ли песню, то ли стишок, то ли заговор. А может, уговаривает ребёнка найти в себе совесть и, наконец, уснуть.

И я ловлю себя на мысли, что никогда не видела ничего красивее.

Но вредный малыш и не думает сдаваться. Выплёвывает пустышку на пол и начинает орать.

Назар умиляется этой суперспособности плеваться силиконом на блинные растояния. Говорит, что у мальчишки врождённая нелюбовь ко всяким имплантом и прочему ненатуральному.

— Ну и кто у нас тут буян? — муж встаёт, улыбается, качает сына на руках, вышагивая по комнате. — Мужчина, а уже командует в доме как хозяйка. Весь в мать!

— Ага, — отвечаю, прислоняясь к дверному косяку. — Только мать у него поспать любит, а он, почему-то, нет.

— Да я в курсе, — муж подмигивает. — Вся ночь одна сплошная вечеринка: «Папа, давай поговорим! Давай поиграем! Давай покушаем, или хотя бы покричим вдвоём. Не понимаю, откуда в нём столько сил: у тебя не молоко, а какой-то энергетик».

Я смеюсь.

Он осторожно прижимает сына к груди, поправляет крошечную шапочку. Берёт из стерильного контейнера чистую пустышку и осторожно затыкает орущий комок.

Раздаётся громкое чмоканье, а потом малыш успокаивается.

Через несколько минут начинает дышать тихо, ровно, длинные ресницы чуть подрагивают. На щеках — пушок, кожа прозрачная, как у персика.

В нём столько хрупкости, что хочется спрятать его от всего мира.

Назар очень аккуратно, медленно, выверяя до миллиметра каждое движение, опускает Алёшу в кроватку. А потом любуется нашим совместным творчеством. Говорит, что мы создали мировой шедевр.

Подхожу и встаю рядом.

— Он похож на тебя, — шепчу. — Даже эта складка у губ, когда спит… один в один.

В лице Назара всё: нежность, страх, благоговение. Мужчина, который знает цену жизни.

— Нет, — говорит он тихо. — Он похож на нас.

И улыбается.

К вечеру жара спадает. Мы выходим в сад — воздух наполнен ароматом мяты и цветов. Надя гоняется за мыльными пузырями, визжит от восторга.

Назар сидит на качелях с сыном на руках, покачивает их медленно, не торопясь. Я приношу лимонад, ставлю на стол, сажусь рядом.

— Ну что, товарищ муж, — спрашиваю, — как ощущения от второго тура родительства?

Он усмехается, поворачивает голову:

— Если бы я знал, что это такое счастье, я бы восемь лет назад не позволил себе всё испортить.

— Перестань, — кладу ладонь ему на колено. — Не было бы тех ошибок — мы бы не знали цены этого счастья.

Он смотрит на меня долго, внимательно, как будто заново запоминает. Потом тянет руку, касается моей щеки.

— Знаешь, Вероника, я каждый день просыпаюсь и думаю: я всё ещё с тобой. Это не сон. И, наверное, впервые в жизни мне ничего больше не нужно.

Я улыбаюсь.

— Даже кофе по утрам?

— Ну, разве что, кофе…

Когда солнце садится, сад тонет в золотом свете. Назар укладывает Надю, читает ей вслух. Это теперь исключительно его прерогатива.

Я сижу в кресле-качалке у открытого окна, держу на руках Алёшу и вдыхаю прохладный вечерний воздух.

Голос мужа стихает, он ещё что-то шепчет дочери, а потом заходит в нашу комнату, тихо прикрывая дверь. Осторожно принимает малыша из моих рук.

Ребёнок спит, но это ненадолго. Мы оба знаем, что у нас не больше трёх часов.

Положив сына в кроватку, Назар тянет меня за руку на кровать. Мы ложимся, он крепко меня обнимает.

И в эту секунду я знаю точно: ни прошлое, ни страхи, ни боль больше не имеют власти над нами.

Потому что всё, что важно, — здесь. В этом доме. В этих руках. В его дыхании рядом.

И если когда-нибудь нас снова настигнет буря — мы уже знаем, как держаться за жизнь.

Вдвоём…

7.11.2025