Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

счастливая, и я тогда наивно думал, что у нас есть шанс. Но когда вернулись, понял: она просто играла. Чувств нет, только сплошное потребительское отношение с её стороны.

Ветер треплет уголок чёрной ленты. Она извивается траурной змеёй на фоне снега. Зрелище жуткое…

Кладу цветы к подножию креста. Белые лепестки моментально покрываются инеем. Колени подгибаются, и я опускаюсь на одно, чтобы поправить букет.

Холод пробирает до костей. Воздух пахнет землёй, железом и чем-то ещё — будто пропитанной сожалением памятью.

— Ну вот, — говорю тихо, — привёз тебе твои лилии.

Слова расползаются паром.

Никто не отвечает. Только снег сыплется с ветвей ели, лениво и бесшумно.

Я смотрю на лицо Жанны на фотографии — радостное, живое, будто она просто сыграла очередной спектакль, изобразив свою смерть, ведь тела я не видел.

А сама всё там же, на Маврикии, отдыхает в компании подружек…

— Знаешь, — выдыхаю, — я думал, что буду злиться. Что не смогу стоять здесь спокойно. Но нет. Ярость куда-то испарилась, мне больше не хочется тебя придушить, только немного… жаль.

Я не оправдываю себя. Да, я ушёл. Да, не любил так, как она хотела. Но ведь и не обманывал. Никогда не обещал вечности.

Квартиру, в которой мы жили, я купил ещё до брака. Значит, теперь она снова моя. Тёща не может претендовать, да ей и другой недвижимости хватает. Ройзман нашёл адвоката, доверенное лицо сейчас занимается всеми бумагами и счетами Липатова.

И всё же внутри странное чувство: Жанна ушла, а после неё ничего не осталось. Ни детей, ни проектов, ни недвижимости. Только воспоминания. Разрозненные, как осколки битого стекла: острые, блестящие, опасные.

Она жила одним днём и ушла быстро, как будто спешила.

Не попрощавшись…

Стою перед могилой и думаю, что это конец целой эпохи моей жизни. Всего того, что было неправильным, прожитым не мной, настоящим, а моей маской обиженного на женщин и стремящегося к финансовому успеху мудака.

Натянул её после развода, так и носил, несколько лет не снимая…

Я уже понял, что квартиру придётся продать. Вероника туда не поедет. Там всё пропитано воспоминаниями о другой женщине.

Куплю дом за городом. С садом, с газоном, с яблонями и запахом мокрой земли по утрам.

Хочу, чтобы Надя росла на воздухе. Чтобы у неё было настоящее счастливое детство на природе, а не бетон за окном.

Хочу, чтобы Вероника могла пить кофе на веранде, в халате, босиком, без спешки. Глядя, как ветер качает ветки с белыми цветами, а птицы щебечут и поют о весне.

Чтобы тесть приезжал на выходные с удочкой, а тёща пекла свои пироги с капустой.

Всё вижу настолько ясно, будто это уже происходит на самом деле. План на десять лет вперёд. И впервые за много лет я думаю не о себе, а о других людях...

А пока суд. Скоро слушание по делу Астахова. За похищение Нади ему грозит до двенадцати лет. Плюс финансовые махинации — добавят ещё. Парень нескоро выйдет из тюрьмы, если вообще там выживет…

— Я тебя прощаю, — слова падают на белый холм вместе со снежинками. — Прощаю и отпускаю.

Делаю паузу. Поднимаю глаза в небо. Надеюсь, что она там:

— И ты меня прости…

Пальцы вцепились в ворот пальто, щёки горят от холода. В груди пустота. Даже не больно.

Делаю шаг назад. Потом ещё один. Снег скрипит, как хрупкое стекло.

Когда ухожу, не оборачиваюсь. Хочу запомнить её именно такой — в прошлом. Чтобы не тащить её призрак за собой дальше.

Наверное, так и выглядит прощение. Не громкое, не театральное, а спокойное, мирное, полное сожаления и утихающей боли.

Как выдох в морозном воздухе.

Сажусь в машину, включаю фары. Дорога уходит вперёд, в серое небо, в белый шум падающего снега.

Еду и где-то внутри себя чувствую: всё, что связывало меня с ней, оборвалось.

Навсегда.

Глава 33

Вероника

Август. Вечер медленно опускается на землю, растекаясь золотистыми пятнами по газону. Воздух густой, тяжёлый от солнца и запаха хвои. Где-то неподалёку стрекочет кузнечик, и этот мир кажется до невозможности спокойным.

Мы с Назаром устроились в деревянной беседке у озера с термосом кофе. ОН стоит на столе, рядом два картонных стаканчика и печенье в пакете, которое не доела Надя.

Вокруг — загородный отель, куда мы сбежали на пару дней, чтобы просто… пожить. Без больниц, без документов, без страхов и объяснений.

Дочь уже насытилась нашим общуством и убегоет в игровую комнату к другим детям. Обещает «построить самый высокий замок из кубиков на свете». Я улыбаюсь, глядя, как её косички мелькают между деревьев, и возвращаюсь к Назару.

Он сидит напротив, чуть откинувшись на спинку скамейки, и жмурится от заходящего солнца.

Волосы подсохли после купания, на висках серебрится седина, плечи под тонкой белой рубашкой широкие, сильные. Каждый день у него физические упражнения, без этого теперь никуда...

Только шрамы на голове и теле — напоминание о том времени, когда мир для меня чуть не оборвался. Я знаю их все. До мельчайшей чёрточки...

— Опять давит? — спрашиваю, когда он тихо морщится, проводя ладонью по лбу.

— Голова ноет, кости тоже. Старею, — ворчит с напускным раздражением. — Реагирую на погоду, как столетний дед.

— Прекрати, — смеюсь. — Ты выглядишь лучше, чем большинство тридцатилетних.

— Зато чувствую себя, как древний дуб, — Назар поднимает взгляд, и в уголках его глаз появляются смешинки. — Но не расслабляйся, детка, корень у меня ещё крепкий!

Он тянет ко мне руку, ловит мои пальцы и сжимает в ладони.

И этот жест — всё, что мне нужно в эту минуту.

В кармане платья что-то хрустит — тонкий картон и шелест ленты. Маленькая коробочка. Она будто обжигает сквозь ткань.

Больше года после аварии. Много месяцев страха, борьбы, восстановления.

Время, за которое я впервые поверила, что жизнь сильнее смерти.

И если ты кого-то держись, помещаешь в своё сердце и питаешь теплом, любовью, вниманием, — там, наверху, ему дают второй шанс.

Шанс вернуть тебе эту энергию, преумножить на Земле любовь.

И вот этот тест…

Две полоски, как два луча рассвета на тёмном небе.

Я глажу пальцами карман и чувствую, как сердце гулко бьётся в груди.

Сказать ему сейчас? Или потом, когда солнце уйдёт за горизонт? Или когда будем ложиться спать?

Наверное, это ПТСР. Страх снова почувствовать себя счастливой, будто это сразу заберут.

Боюсь, что, как тогда, почти семь лет назад, радость обернётся катастрофой.

Я ведь уже однажды стояла у зеркала с дрожащими руками, готовая рассказать