Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

Накрывала ужин, запекала утку, выбирала красивое платье для торжественного случая.

И узнала об измене…

Вместо радости получила горе таких масштабов, что еле пережила.

И пусть это была неправда, но настолько разрушительная, что я не выдержала.

Сбежала. И увезла с собой самое ценное — дочь…

Мы потеряли годы, которые могли бы быть наполнены смехом, запахом молока, первыми шагами малышки.

И всё же мы здесь. Вдвоём.

А в моём кармане — новая жизнь…

Назар смотрит на меня с интересом и вдруг усмехается:

— О чём задумалась, Ника? У тебя такое лицо… будто собираешься ограбить банк.

— Почти, — выдыхаю.

Он наклоняется, берёт меня за подбородок, взгляд тёплый, лукавый:

— Тогда предлагаю алиби. Сходим в номер, пока доча занята строительством архитектурного сооружения? На «романтик»?

— На что? — приподнимаю бровь.

— На «романтик». Без телефонов, только ты, я и, может, бутылка вина.

Назар встаёт, поднимает меня за руку, целует в висок, потом ниже, в шею, чуть сильнее, чем нужно.

Я смеюсь, отстраняюсь, но не до конца.

— Назар, ну перестань… — бормочу, смущаясь как девчонка.

— Что, нельзя поцеловать жену, пока солнце не село? — шепчет мне прямо в ухо, и от этого шёпота пробегают мурашки.

— Можно, — шепчу в ответ. — Даже нужно.

Я решаюсь.

— Назар Сергеевич, — говорю тихо, пальцы сжимают коробочку в кармане. — У меня для вас сюрприз.

— Надеюсь, приятный? — он приподнимает бровь насторожившись.

— Думаю, да.

Вытаскиваю коробочку, перевязанную алой лентой, кладу на стол и продолжаю:.

— Знаешь… ты многое пропустил с Надей. И теперь у тебя будет шанс наверстать упущенное.

Прокудин нахмурился, глаза ищут разгадку.

— Это ты сейчас о чём?

— Просто открой.

Он развязывает ленту, медленно, аккуратно, будто боится повредить. Поднимает крышку — и замирает.

Мгновение тишины.

Потом воздух дрожит от его внезапно севшего голоса:

— Ты… беременна?

Киваю. Он поднимает глаза — и в них блеск, такой сильный, что сердце готово разорваться.

— Да, у нас будет ещё один ребёнок, — говорю, улыбаясь сквозь слёзы.

Назар выдыхает, обнимает меня, прижимает к груди.

— Чувствую, как его сердце таранит рёбра. Дышит он тяжело и порывисто.

— Ника, поверить не могу… У нас будет малыш…

— Да, — смеюсь, — ещё один вредный, не спящий ночами, орущий и пачкающий памперсы ребёнок.

Он покрывает моё лицо горячими поцелуями:

— Ника… спасибо. Ты не представляешь, как я счастлив.

Муж укладывает ладонь на мой ещё плоский живот:

— И я планирую присутствовать на родах. Чтобы ничего не пропустить.

— Даже не мечтайте, Назар Сергеевич, — убираю его руку. — Там нет ничего эстетичного. И вообще, мне будет стыдно, что ты рядом. Посидишь в коридоре, как положено.

Он качает головой, упрямо:

— Нет, детка. На этот раз я ничего не пропущу. Ни секунды. Ни вдоха. Ни первого крика нашего ребёнка. Ты поняла?

Смотрю на него и понимаю: этот упрямый мужчина не отступит. Он прошёл через ад. Моё сопротивление для него — детские игры: уговорит, убедит, заставит, в конце концов….

Он ведь отец…

Глава 34

Назар

Родильный зал напоминает мне время, проведённое в больнице. Тот же белый потолок, светлые стены, запах антисептика, гудение ламп и приборов.

Но сейчас я рад, что здесь нахожусь.

Стою рядом с Вероникой, которая лежит на специальном кресле. На уровне живота перегородка, чтобы скрыть от меня не слишком презентабельную часть процесса.

Держу жену за руку и чувствую, как каждая её судорога проходит по моим жилам, будто у нас одно тело на двоих.

— Дышим, Вероника Андреевна. Глубоко. Не замираем, — голос пожилого врача ровный, спокойный, будто ничего особенного не происходит.

А у меня сердце пляшет, как отбойный молоток на асфальте. В крови курсируют лошадиные дозы адреналина, будто я выпил цистерну кофе и теперь готов пробежать длинную дистанцию.

Вероника вся в поту, волосы прилипли к вискам, губы побелели. Глаза — сосредоточенные, покрасневшие от натуги, чуть безумные.

Она дышит часто, как марафонец на финише, и цепляется за мою ладонь так, что костяшки трещат.

— Давай, детка, — шепчу ей, склонившись ближе. — Поднажми! Ты сможешь. Я здесь, рядом с тобой.

Она смотрит на меня сквозь пот и боль. Грудь топит жалость, но я гоню её прочь: не время для сантиментов, на кону жизнь нашего ребёнка.

— Назар, я устала... я больше не могу... — протяжно стонет моя девочка. И тут же переходит к угрозам:

— Ты потом месяц будешь всё сам делать: готовить, стирать, гладить и… — она снова тужится, выдыхает, — и ночами к малышу вставать!

— Обязательно, — усмехаюсь сквозь паническую дрожь. — И даже подгузники менять.

Врач наблюдает за монитором КТГ. Линия сердцебиения пляшет, потом вдруг… падает.

— Пульс ребёнка снижается, — спокойно, но с оттенком тревоги говорит он. — Вероника Андреевна, ещё одна потуга. Если не получится — едем в операционную.

Я слышу только одно слово: операционная.

Холод пробегает по спине.

— Ника, соберись! Давай, моя хорошая, — шепчу в макушку, обхватив жену за плечи и немного приподнимая спину. Чувствую, как дрожит её тело. Она краснеет, в склерах лопаются сосуды, губы сжаты в тонкую линию.

Пытаюсь взбодрить:

— Давай вместе, любимая! Что есть силы: раз, два, три…

Ника рычит, низко, по-звериному, наклоняется вперёд, а я вместе с ней выдыхаю сквозь зубы.

— Головка вышла! — выкрикивает акушерка. — Давайте, Вероника Андреевна, ещё чуть-чуть!

— Давай, Ника! — кричу, как полоумный. — Обещаю делать всё, что попросишь, только поработай ещё немного, детка!

Она хрипит:

— Прокудин… если я выживу, в следующий раз ты сам будешь рожать!

Лицо красное, как помидор. На виске бьётся жилка. Под губой камельки пота, похожие на крупную росу.

— Договорились! — выдыхаю. — Мне и сейчас кажется, что рожаю вместе с тобой. Давай, три… два… один… Поехали!

Она собирает в себе всё, что осталось, и тужится. Из последних сил. Будто это последнее, что она может сделать на этом свете.

На мгновение время останавливается — и вдруг воздух разрывает чистый громкий детский крик.

Он настолько пронзительный, что я глохну. Будто проваливаюсь под воду и уже оттуда едва различаю звук.

Стою, ошарашенный происходящим. Ноги ватные, в голове карусель, по вискам льётся пот.

— Мальчик, — говорит доктор улыбаясь. — Поздравляю, родители!

Акушерка принимает его, быстро вытирает, заворачивает в пелёнку.

— Богатырь! Четыре сто! Немудрено, что мамочке пришлось попотеть.

Я оборачиваюсь — Вероника лежит, откинувшись на подушку. Лицо бледное, но улыбается.

К лицу прилипли мокрые пряди, выбившиеся из-под шапочки, глаза блестят от слёз и облегчения.

Вытираю ладонью глаза, тоже чертовски мокрые. Подхожу, целую её в висок.

— Спасибо, родная… спасибо за сына. Люблю тебя!

Она закрывает глаза, шепчет:

— Назар… он