Измена. Отпусти меня - Ева Кострова

Но, увы, это не меняло главного: факт измены был неоспорим. Он произошёл, оставив незаживающую рану. И это жгло меня изнутри, подобно негасимому огню. Поэтому я не впускала Стаса обратно в свою жизнь, надёжно заперев двери. Не могла. И не хотела.

Хотя, если быть честной... казалось, он и сам остыл, утратив пыл.

Первое время он ходил ко мне через день, подобно призраку, приносил что-то, говорил о любви, клялся, что готов на всё ради нас, не щадя себя. Но потом внезапно исчез, растворившись в воздухе. Несколько раз звонил — я не брала трубку, не желая слышать его голос. Но он особо и не настаивал, не проявляя настойчивости.

Всё выглядело так, словно его рвение испарилось так же быстро, как и появилось, подобно утреннему туману.

Загруженная этими тяжёлыми мыслями, давившими на сознание, я вернулась в палату и только спустя время, словно очнувшись, заметила на столе пакет из ресторана, стаканчик кофе, источающий притягательный аромат, и яркую папку, привлекающую взгляд.

Здесь был Стас?

Меня почему-то затрясло, словно от озноба. Ураган эмоций, необузданный и мощный, захлестнул меня с головой, оставляя после себя причудливую смесь радости, тревоги, отчаяния и... злости. Злости на саму себя, на собственную слабость. Почему я радуюсь? Почему внутри появилась эта дурацкая тёплая искорка от осознания, что он приходил, что он помнит?

Дрожащими пальцами, с трудом повинующимися, я открыла папку и обомлела, поражённая до глубины души. «Свидетельство о рождении ребёнка».

Но это было не всё. Моё сердце сжалось, когда я увидела имя нашей девочки, словно предчувствуя нечто важное.

Вера.

Он назвал её так, как я хотела. Без споров, без уговоров, без претензий, словно это было самым естественным решением на свете. Просто сам взял и зарегистрировал нашу дочь с именем, которое я желала ей дать. Я никак не ожидала такого от него, это стало полнейшей неожиданностью, выбив меня из колеи.

Эмоции нахлынули так резко, что у меня перехватило дыхание, словно волна накрыла с головой. В голове крутилось тысяча вопросов, не находящих ответа: почему он так поступил? Что он чувствует, совершая подобные жесты? Это попытка снова приблизиться ко мне или... отчаянный жест, граничащий с безысходностью?

Кофе остался нетронутым, забытым. Еда тоже, её присутствие казалось совершенно неуместным. Я была слишком взволнована, чтобы думать о таких мелочах, они потеряли всякое значение.

Я ждала, что он придёт, что он позвонит, что он хоть как-то даст о себе знать, подаст весточку. Но Стас так и не появился. Даже не написал, не оставил ни одного сообщения.

И тогда меня накрыла новая волна мыслей, едких, разъедающих: может, это был его прощальный жест? Этот документ — его финальный подарок нам, его последнее приношение? Как будто он хотел сказать: «Я сделал всё, что мог. Теперь это на твоих плечах, твоя ноша».

Эти мысли разъедали меня изнутри, словно кислота.

Что ж, значит, так тому и быть...

Оставшееся до выписки время пролетело незаметно, смазываясь в единое пятно. Я, как последняя дура, несколько раз порывалась сама набрать его номер, взять трубку и позвонить.

Но каждый раз останавливалась в последний момент, словно невидимая стена возникала передо мной. Если ему нет до нас дела, то и нам не стоит о нём думать, тратить свои силы. Или... я пыталась в это поверить, убедить себя, что это так.

В назначенный день выписки я вызвала такси к воротам больницы, желая как можно скорее покинуть эти стены. По территории нам предстояло пройти пешком, и я мысленно отметила, что нужно попросить медсестру сфотографировать нас у дверей, запечатлеть этот момент.

У Верочки должна была остаться хотя бы одна фотография с её выписки — это же важный момент, начало новой главы.

Но с того самого момента, как мне вручили эпикриз и рекомендации, всё пошло совсем не так, как я ожидала, предвкушая спокойный отъезд.

Я думала, что мы тихо выйдем через приёмник, сядем в такси и отправимся дальше своей дорогой, растворяясь в городской суете. Но меня неожиданно, без предупреждения, повели в отделение для выписки новорождённых.

Там всё завертелось так быстро, с такой головокружительной скоростью, что я не успела даже понять, что происходит. Доченьку нарядили в белоснежное боди, словно крохотного ангела, а потом бережно укутали в невесомый кружевной конверт. Я едва успевала следить за движением медсестёр, которые порхали вокруг нас, словно феи, создавая вокруг атмосферу волшебства.

— Мы готовы! — громко прокричала заведующая отделением, приоткрывая дверь в зал для родственников, и её голос эхом разнёсся по коридору.

Я замерла, охваченная недоумением. Что это значит? Какие родственники?

Суровая женщина шикнула на персонал, словно призывая к порядку, взяла Веру на руки с такой неподдельной гордостью, будто это была её собственная внучка, и величественно направилась к распахнутой двери.

Она обернулась, кивнула мне, давая недвусмысленный знак, что я должна идти следом, повинуясь её негласному приказу.

А дальше произошло что-то совершенно невероятное, невообразимое, выходящее за рамки моего понимания.

В просторной комнате, украшенной воздушными розовыми шариками, нежно колышущимися от малейшего движения воздуха, играл настоящий скрипач. Его мелодия была лёгкой и трогательной, словно это был саундтрек к какому-то фильму о счастливом финале, написанный специально для нас. В углу комнаты радостно прыгала ростовая кукла медвежонка, неуклюже, но искренне приветствуя нас с малышкой.

И тут я увидела Стаса.

Он стоял в центре зала, идеально выбритый, в шикарном, безупречно сидящем костюме, с сияющей, непривычно яркой улыбкой на лице. В руках он держал гигантский букет белоснежных роз — таких свежих и красивых, что мне на миг показалось, будто я вижу сон, сотканный из самых заветных желаний.

Рядом с ним стояла моя заплаканная мама, чьи глаза были полны слёз радости, и её за руку держала свекровь.

Их лица были полны эмоций — радости, волнения, трогательной суеты, предвкушения нового начала.

Фотограф успел несколько раз ослепить меня вспышкой, но я не обращала на это внимания. Моё зрение сузилось до одной лишь точки, я не видела ничего вокруг, словно мир замер, сфокусировавшись на единственном явлении.

Только Стаса, который аккуратно, с невыразимой бережностью, принимал на руки нашу дочь. Он посмотрел на её маленькое, беззащитное личико с такой нежностью, что моё сердце дрогнуло, откликаясь на этот трепет.

А потом он поднял глаза на меня, приблизился и, не говоря ни слова, коснулся моих губ поцелуем, глубоким и искренним.

— Спасибо, любимая, — прошептал он, вручая мне гигантский букет.

— Поздравляем! — громко объявила доктор, держа