Пари на брак - Оливия Хейл

Хотелось бы бежать.

— Дыши, — бормочет он.

Я стараюсь сосредоточиться на этом, а не на сжимание груди. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это трудно в тугом платье и со всеми этими крошечными пуговицами, одна за другой запирающими меня в представлении, которое я должна дать.

Он заводит меня на кухню. Она пуста, двери распахнуты в огород снаружи.

— Ты дышишь?

— Стараюсь, — я фокусируюсь на воротнике его рубашки. Там V-образный вырез, где расстегнуты две верхние пуговицы, и проблеск темных волос на груди. — Это платье... оно слишком тугое. Я не могу... я не могу...

— Черт, — бормочет он и поворачивает меня спиной. Мои руки ложатся на прохладный мрамор кухонной столешницы, и я сосредотачиваюсь на дыхании. Это все, что я могу. — Они чертовски мелкие.

Я сосредотачиваюсь на ощущении его прохладных пальцев на моей теплой коже, и вот одна пуговица расстегивается. За ней другая, и вскоре тиски вокруг моих ребер ослабевают.

— Вот. Так лучше. Ты все еще дышишь для меня, Уайлд? Не смей останавливаться.

Какой командный тон, думаю я, но делаю, как он говорит. Приступ приближается к пику. Я чувствую это, как он нарастает, и скоро я начну плакать. Так всегда происходит.

Отстегивается еще несколько пуговиц, и его пальцы касаются моей поясницы.

— Вот. Повернись... вот так. Теперь лучше?

Моя спина упирается в прохладную столешницу кухонного острова. Что-то горячее стекает по моей щеке, и его лицо расплывается передо мной.

Я плачу.

— Дыши, Уайлд, — на этот раз его голос ниже, глубокий и успокаивающий, и большой палец стирает слезу с моей щеки. — Я буду считать, и мы будем дышать вместе. Хорошо?

Мне трудно это сделать, но он дает мне еще одну попытку, и еще одну, и я сосредотачиваюсь на глубине его голоса. Рыдания прорываются сквозь мое дыхание то и дело, и нам приходится начинать заново.

У него очень приятный голос.

Его акцент американский, от матери, но некоторые гласные звучат округлее, и есть выбор слов, намекающий на жизнь, в основном проведенную за границей. Никто не звучит в точности как он.

Я слушаю его, и дышу, и плачу. Нет места ни для чего другого. Паника как быстротечный яд, и я знаю по опыту, что она пройдет, даже когда кажется, что никогда не пройдет.

Открывается дверь. Раф поворачивает голову и резко выговаривает что-то по-итальянски. Но я продолжаю смотреть на его шею. На кадык, верхние пуговицы воротника, проблеск волос на груди.

Он всегда носит лен.

Мне нравится лен.

— Ты дышишь для меня? — его рука крепко держит меня за талию, но это хорошая крепость, якорь.

Как падающее дерево, я медленно оказываюсь, упершись лбом в его плечо. И медленно, как неизбежность приливов, мое дыхание выравнивается. Бушующая тошнота уступает место спокойному морю.

Он гладит мои волосы, и плечо его рубашки быстро становится влажным. От меня. От моих слез. Он держит меня.

Рафаэль Монклер держит меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он, словно его работа — заботиться обо мне, когда я разваливаюсь на части. И тут же через меня проносится волна стыда.

— Да, — шепчу я.

— Хорошо.

Мы на кухне, в этой старомодной, уютной комнате, которую я еще толком не использовала. Моя спина упирается в столешницу, а мои руки на нем. Вцепившись в ткань его рубашки.

Еще одна дрожь прокатывается по мне.

Я ненавижу отголоски так же сильно, как и благословенную тишину после того, как приступ проходит. Когда кажется, что мое тело только что пробежало марафон стресса.

Глаза Рафа изучают мои, темные брови нахмурены. Словно он беспокоится. Я ненавижу, что он видел меня в таком состоянии.

— Я намочила твою рубашку, — бормочу я.

— У меня есть еще, — говорит он. — И ты уже поживилась вещами из моего гардероба.

Это заставляет мои губы слегка изогнуться.

— Да. Есть.

— Что это было? — спрашивает он. Это не резкий вопрос. Это не обвинение. Но он требовательный, и я закрываю глаза, уперевшись лбом в его плечо.

— Сильви заметила? — спрашиваю я вместо ответа.

— Не думаю.

Мои руки опускаются с его рубашки и находят вместо этого прохладный мрамор столешницы за мной.

— Я все еще в ее платье. Она будет в ярости.

— Нет, не будет, — он тоже отступает на шаг, и внезапная близость исчезает так же быстро, как возникла. Между нами снова дюймы, восстанавливая ров, который всегда должен пролегать между нами.

— Мне стоит вернуться туда.

— Я разберусь. Возьми несколько минут.

— Но я все еще в ее платье, — я поворачиваюсь, но рука Рафа ловит мое запястье.

— Уайлд, — говорит он. — Твое лицо…

О. Унижение заставляет мои щеки гореть. Я плакала.

— Наверное, мне стоит сначала умыться.

— Возможно, это будет лучше, — говорит он. Его челюсть работает. — Это из-за... свадьбы?

— Нет. Я в порядке, обещаю. На алтаре я буду в полном порядке.

Он кивает и колеблется еще секунду.

— Верно. Но скажи мне, если что-то понадобится, хорошо?

— Скажу. Не хотелось бы портить наш счастливый образ, — я провожу рукой по щеке. Единственное, что может быть более унизительным, чем то, что он все это видел — это если он подумает, что я паникую из-за него. — Это, кстати, не из-за тебя.

— Верно, — говорит он и кивает один раз. — Конечно, нет.

— Хорошо, — говорю я.

— Отлично.

Он снова стал тем, кого я знаю. Тот, кто вырвался из массажной комнаты, лишь бы не касаться меня. Тот, кто загнал нас в угол. Тот, кто сделал себя моим последним шансом спасти компанию.

Тот, рядом с кем я никогда не могу позволить себе расслабиться.

Я отступаю от него в сторону коридора.

— Скажи ей, что я вернусь через несколько минут?

— Скажу, — он засовывает руки в карманы. — Пуговицы...?

— Я попрошу ее помочь с ними, — говорю я. Мой взгляд скользит к мокрому пятну на его плече. — Спасибо за то, что... вовремя вытащил меня оттуда.

Его губа снова изгибается в кривую улыбку.

— Это первый и последний раз, когда я это от тебя услышу?

— Наслаждайся, — говорю я. — И давай никогда об этом не говорить.

— Никогда, — соглашается он.

ГРУППОВОЙ ЧАТ

Алекс: Команда мальчишника прибывает! Джеймс и я берем лодку. Готовься к грандиозному входу.

Раф: Наконец-то. Мне нужно выпустить пар. Только помни, что вас могут сфотографировать.

Алекс: Не беспокойся. Я буду улыбаться и махать.

Вест: Нора, Эмбер и я приезжаем раньше, и не на лодке. Мы летим в Милан.

Алекс: Оседлый образ жизни сделал тебя таким