Одержимость Тиграна. Невеста брата - Ася Любич

Аня делает шаг вперёд, дышит тяжело, как после бега.

В голосе — всё: ярость, боль, унижение, любовь.

— Нет! — кричит она. — Меня никто не держит! Это мой выбор! Понимаешь?! Мой! Я его люблю! Ты не имеешь права лишать меня этого!

Он замирает. На миг.

На один чёртов миг.

И в этом миге — вся его суть: он всё понял, и всё равно не может остановиться.

Он опускает голову.

Аня чуть выдыхает — коротко, облегчённо, с той надеждой, которая всегда приходит раньше, чем надо.

Но я чувствую — всё ещё не кончено.

Что-то в воздухе не отпускает.

Он — на грани.

И я не ошибаюсь.

Илья медленно поднимает глаза.

Глаза пустые.

Спокойные.

Словно внутри всё уже решено.

— Тогда я спасу тебя… от самой себя. — проговаривает он. Почти шёпотом.

Медленно, как приговор.

И в этот момент всё, что было, — взрывается тишиной.

Он поднимает пистолет.

Наводит его на меня.

Я вижу, как двигается его палец.

Медленно.

Я дёргаюсь в сторону.

Но она — быстрее.

Аня бросается на меня.

Выстрел.

Хлопок.

Глухой, как удар молота по металлу.

Мир замирает.

И вот я уже лечу вниз вместе с ней, асфальт больно ударяет в спину, но я этого не чувствую.

Она — сверху.

Её волосы распластаны по моей щеке, горячие и влажные.

Что-то тёплое растекается по руке.

Кровь.

Я не понимаю, чья.

Напротив нас, как в замедленном кино, валится Илья.

Его отшатывает выстрел охраны, он падает, прижимая руку к плечу. На пальцах — кровь. Много.

Но мне плевать.

Я смотрю только на неё.

На Аню.

— Скорую! Быстро! — кричу.

Голос срывается. Он больше похож на рёв, чем на команду.

Я не знаю, ранен ли я.

Может, да. Может, нет.

Мне всё равно.

Её лицо — бледное, почти прозрачное.

Ресницы дрожат. Губы приоткрыты, будто она хочет что-то сказать. Но не может.

Мои люди уже скрутили этого идиота. Он орёт, что-то шепчет, сопротивляется — но я его не слышу.

Ничего не слышу.

Только её дыхание.

Её тепло.

И это тонкое, почти невесомое движение груди.

— Аня… — шепчу. — Только не закрывай глаза. Не смей. Слышишь? Не смей.

Я сижу у палаты, не двигаясь.

Руки сжаты в кулаки, ногти врезаются в ладони, но снаружи — я спокоен.

На вид.

Как всегда.

Внутри всё в рёбрах дрожит.

Не от страха. От ярости, которую некуда девать.

И от бессилия. От того, что она в палате, а я здесь — бесполезный, лишённый власти даже прикоснуться.

Передо мной стоит Махмуд. Он докладывает ровным голосом, взгляд прямой, спина прямая. Как и положено.

Но я знаю: он напряжён. И это чувствуется даже в том, как он держит руки за спиной — слишком плотно, слишком жёстко.

— Мне неприятно это говорить.

— Говори как есть.

— Ваш отец нашёл его. — Он делает паузу, словно боится говорить. — Дал ему денег. Сказал забрать Аню. Пистолет — это уже его инициатива. Ваш отец не знал, что он вооружён.

Я усмехаюсь.

Грустно. Криво. Без удовольствия.

— Гениально. — Дал денег и не знал, что человек на эти деньги может купить и пистолет, и бомбу, и билет до ада. Потому что не подумал. Потому что не привык думать о последствиях — руками других всегда проще.

— Спасибо. Можешь идти.

Махмуд кивает, коротко, и исчезает за поворотом.

Я остаюсь один.

Опять.

Тишина больницы невыносима.

Словно кто-то натянул пленку на уши.

Всё внутри гудит — виски, грудь, зубы. И в этом гуле — пустота. Как будто у меня вырвали кусок и оставили дыру.

Сколько ещё раз им придётся платить — за чужую глупость, за моё имя, за моё молчание?

Шаги.

Я поднимаю голову.

Подходит врач. Тот самый. Мы знакомы слишком близко, чтобы делать вид, что встречаемся формально.

Я встаю. Резко.

Не сам — как будто что-то внутри меня встало, вздрогнуло, вытолкнуло тело вперёд.

— Опасности для жизни нет. Пуля прошла навылет. Кость не задела. — Я не двигаюсь. Не моргаю. Но что-то в голове отпускает. Он делает паузу. — Ребёнок тоже в порядке.

Мир будто опрокидывается.

Всё замедляется.

Я не понимаю.

Слово «ребёнок» звучит чуждо, как будто сказано не мне. Как будто случайный термин из чужого диалога.

— Какой ребёнок?

Глава 33

Боль пульсирует в теле, как далекий барабан — то отступает, то возвращается, чуть сильнее, чуть ближе. Я лежу с закрытыми глазами, стараясь не двигаться.

Не думать.

Но мысли, как вода сквозь трещины, всё равно проникают внутрь.

Я жива.

И…

Я беременна.

Слово почти не укладывается в голове. Оно звучит чуждо, как будто не про меня. Но где-то под рёбрами — будто появился свет. Слабый, крошечный, но настоящий.

Как он отреагирует?

Что скажет Тигран?

Примет ли? Обрадуется ли? Или… насторожится? С его прошлым, с его контролем, с этим одержимым "ты — моя" — примет ли он нас?

А если нет?..

Если он не поверит. Если не захочет. Если просто уйдёт — тогда я…

Я уеду.

Найду, куда.

Поступлю, доучусь. Возьму подработку. Потом декрет.

Буду расти этого ребёнка — сама.

И буду вспоминать Тиграна. Мой шторм. Мою одержимость. Мою боль и любовь — всё сразу.

С тем теплом, на которое способна только женщина, что прощала больше, чем следовало.

________________________________________

Скрип.

Тихий, едва уловимый, но мне хватает, чтобы открыть глаза.

Первое, что я чувствую — запах.

Гранатовые розы.

Мой любимый. Острый, сладкий, тёплый.

И огромный плюшевый медведь заслоняет собой половину палаты. За ним — он.

Тигран.

Он ставит дары на диван.

Но на лице у него — не радость. Не облегчение.

А напряжение. Жесткое. Угрюмое. Давящее. Такой он бывает, когда возвращается после тяжелых переговоров.

— Это дары мне забрать с собой в могилу? — спрашиваю.

Он даже не вздрагивает.

— Это ты нас с цыганами путаешь. Они с собой всё забирают. И почему ты решила, что я пришёл тебя убивать?

— Ну… ты напряжённый.

— А каким мне быть, когда ты чуть не умерла, вместо того чтобы подумать о ребёнке?

Я моргаю. А потом усмехаюсь.

— Если бы я знала… Хотя нет.

Всё равно бы прыгнула.

— Аня! — обрывает он. Резко, зло. Но это злость на страх.

— Не ори, — шепчу. — Видишь же, как мне плохо. И потом… ты у меня уже есть. А с ребёнком я ещё не знакома.

Он неожиданно смеётся. Настоящим, хриплым, как будто впервые за