Преследуемая Хайракки - Каллия Силвер

Ублюдок.

— Покажись, — сказала она. Голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала: жестко, ровно, требовательно. — Я знаю, что ты там.

Ответом ей была тишина.

Где-то вдалеке закричала птица, разрушая чары, и обычные звуки начали постепенно возвращаться. Жужжание насекомых. Шорох листьев. Медленное падение капель воды с крон деревьев.

Но присутствие никуда не делось. Эта тяжесть, давящая на чувства, это осознание того, что за ней наблюдают.

— Трус, — сказала она, теперь уже громче. — Так охотится великий Кха'руун? Прячешься в кустах, как испуганное животное?

На этот раз ей ответил звук — настолько низкий, что она скорее почувствовала его, чем услышала. Рокот, который провибрировал во влажном воздухе и осел в ее костях. Не совсем рык. Возможно, веселье.

Присутствие сместилось. Пришло в движение. Она отслеживала его своими чувствами, хотя и не видела; она ощущала, как оно кружит по краю поляны, оставаясь вне поля зрения. Испытывая ее. Оценивая. Смотря, как она реагирует на страх.

В ответ она вскинула оружие и начала отслеживать его движение, поворачиваясь на пятках и оставаясь лицом к угрозе, которую не могла увидеть.

— Вот так, — выдохнула она. — Выходи поиграть.

Снова рокот. На этот раз более глубокий. А затем, так же быстро, как и появилось, присутствие исчезло.

Тяжесть растворилась в воздухе. Звуки джунглей вернулись на полную громкость. Покалывание на затылке сошло на нет.

Он ушел. Отступил в зелень, так и не показав себя.

Серафина стояла одна посреди поляны — всё еще с поднятым оружием и колотящимся сердцем — и рассмеялась.

Смех получился резким, почти диким. Звук женщины, которая только что бросила вызов хищнику, способному разорвать ее голыми руками, и осталась жива, чтобы рассказать об этом. Звук человека, которому всё это начинало нравиться гораздо больше, чем следовало бы.

Она была в этом хороша.

И где-то в тенях он наблюдал за ней. Ждал, чтобы проверить, насколько именно.

Она опустила оружие, перевела дыхание и двинулась глубже в джунгли.

Охота продолжалась.

Глава 20

Эту ночь она провела в неглубокой пещере, вход в которую был достаточно узким, чтобы при необходимости его можно было оборонять.

Пространства едва хватало, чтобы вытянуться: каменные стены давили с обеих сторон, а потолок был таким низким, что при движении приходилось пригибаться. Здесь пахло сырой землей, старыми листьями и отдавало слабым металлическим привкусом — глубоким запахом камня, который находился здесь дольше, чем всё, у чего бьется сердце.

Здесь должно было быть безопасно. Защищенно.

Но каменные стены давили, скорее удушая, чем укрывая.

Серафина трижды проверила вход; подняв оружие, она сканировала темноту снаружи в поисках малейших признаков движения. Джунгли снова затихли — той самой тишиной затаенного дыхания, которая означала, что хищник поблизости. А может, ей это только казалось. Может, эта тишина была просто обычным ночным затишьем, а ее нервы были настолько истощены, что она видела угрозу в каждой тени.

Она знала, что это не так.

Он был там. Она чувствовала его так же, как и на поляне: эта тяжесть, давящая на чувства, это осознание чужого взгляда. Узкий вход не остановит его, если он решит войти. Ничто не остановит. При желании он мог бы прорваться сквозь саму скалу, мог бы засунуть руку в эту крошечную дыру и вытащить ее оттуда, как лиса вытаскивает кролика из норы.

Эта мысль должна была привести ее в ужас.

Но вместо этого она поймала себя на том, что задается вопросом, каково это будет. Его когти, смыкающиеся на ее руке. Его сила — подавляющая и абсолютная. Тот момент, когда сопротивление теряет смысл и остается лишь сдаться.

Она отогнала эту мысль. Снова проверила вход.

Его запах всё еще стоял у нее в легких. Этот инопланетный мускус — густой и теплый, цепляющийся за нее, как дым. Она вдыхала его всю вторую половину дня, с самого момента на поляне, и теперь казалось, будто он осел в ее теле, в ее крови, в ее костях. Каждый вдох возвращал его. Каждый выдох не приносил очищения.

Она пожевала безвкусный паек. Сделала глоток воды, который ничуть не умерил жар, нарастающий в груди. Села, прислонившись спиной к камню, положив оружие на колени, и стала смотреть в темноту за входом, стараясь не думать о том, как он кружил вокруг нее.

Безуспешно.

Сцена на поляне прокручивалась перед ее глазами на бесконечном повторе. Тот момент, когда она почувствовала его появление — покалывание на затылке. То, как джунгли затихли вокруг нее, когда каждая птица и каждое насекомое затаили дыхание. Тень в кустах — мелькнувшая и исчезнувшая. Тяжесть его внимания, давящая на кожу, как жар от открытого пламени.

И ее реакция.

Покажись.

Трус.

Выходи поиграть.

О чем, черт возьми, она думала? Она дразнила его. Бросала ему вызов. Назвала воина Кха'руун трусом прямо в лицо — или в то, что заменяло ему лицо за этим лишенным деталей шлемом. Она стояла на поляне инопланетного острова и брала хищника «на слабо», призывая его прийти и взять ее.

Она сошла с ума.

Это было единственным объяснением. Стресс наконец-то сорвал в ней какой-то стоп-кран, и теперь ею управляли инстинкты, адреналин и голод, которому она отказывалась давать имя.

Она подумала об Арии. Ее младшая сестра восстанавливалась на больничной койке, даже не подозревая, где на самом деле находилась Серафина и чем она занималась. Что бы сказала Ария, если бы могла увидеть ее сейчас? Сжавшуюся в пещере, грязную и измотанную, охотящуюся на инопланетного воина в джунглях, в то время как желание сворачивалось узлом в ее животе при каждой мысли о нем.

Ария бы решила, что она спятила. И была бы права.

Но под страхом, усталостью и ползущей уверенностью в том, что она совершила ужасную ошибку, скрывалась правда, в которой она не хотела признаваться даже самой себе.

Она не хотела возвращаться домой.

Пока нет. А может, и никогда. Жизнь, ожидавшая ее в Лос-Анджелесе, теперь казалась далекой, выцветшей, как фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Счета, работа, бесконечная, изматывающая борьба за то, чтобы удержаться на плаву, пока система пыталась ее утопить. К чему было возвращаться? Всё к тому же. К новым годам наблюдения за тем, как правосудие терпит крах, как страдают хорошие люди, а ее собственная душа медленно каменеет до неузнаваемости.

Здесь же она чувствовала себя живой. Напуганной, измотанной, совершенно не в своей стихии, но живой — так, как не чувствовала себя уже много лет.