Два чуда для майора Северова - Алиса Вебер

наши головы в один момент сделали поворот. Мы столкнулись носами. Оказались близко-близко. Стояли и не двигались и просто изучали друг друга взглядами. То, как он смотрел на меня глазами моих детей, просто завораживало.

А я ведь и не думала никогда о личности донора деток, запретила себе думать, так как свято верила в неприкосновенность этой приватной информации. Лишь благодарила бога, что есть такая возможность для женщин в моем положении и что мне удалось забеременеть и родить.

Но вот он стоит напротив…

Такой красивый, мужественный, добрый…

Мужчина, лучше которого нет на свете, я в этом уверена и не сомневаюсь ни на одну секундочку. Самый идеальный на свете мужчина и отец моих детей. Поверить в то, что он еще и испытывает ко мне какие-то чувства, что он в принципе свободен и не занят одной из тех женщин-хищниц, которые не упускают подобных Северову мужчин, было чем-то сродни чуду.

Но он однозначно их испытывал, я не могла перепутать ни с чем это сгустившееся напряжение. От него ко мне шли волны притяжения, по которым я без сопротивления поплыла. Мурашки по спине всей толпой выплясывать начали.

Вытянулась в струнку, мне так хотелось оказаться еще ближе к Гордею.

А он тоже наклонился, ведь мой рост не позволял нам быть на одном уровне. Его губы застыли возле моих губ, я дыхание задержала, а рот чуть приоткрыла, прикрывая в томлении глаза. Ресницы затрепетали, а на коже я ощутила теплое дыхание.

И до чего же сильным было разочарование, когда нам пришлось неожиданно прерваться из-за бабушки и деда Гордея, которые ввалились в комнату без стука, подбегая к нам с долгожданным градусником.

— Добыли! — хвастался Соломон Агафонович трофеем.

— Коли была бы дома аптечка, не пришлось бы добывать… — ворчливо толкала его в бок бабушка.

— Дед, ты словно золотой самородок нашел, а не обычный градусник, — подхватил шутку Гордей, помогая мне справиться с установкой градусника под мышку Настёне.

Моя сладкая девочка кряхтела, не желая, чтобы с ней проводили подобные манипуляции, но в итоге мы всё равно измерили температуру и ей, и Дениске. А потом для верности перепроверили результат.

— Черт-те что! — бабушка возмущенно затрясла градусником. — Не работает пищалка твоя новомодная! Надо ртутный искать. Они самые надежные. А это барахло полное!

— Сама ты барахло, — забухтел тот в ответ, — вчера только мерили температуру постоялице одной, тридцать восемь показывал как миленький.

— Угу, сам мерил, что ли? И часто ты доктором в гостинице подрабатываешь?

— Бабушка, — осадила я ее, посмеиваясь мысленно над их перепалками, — я поняла, в чем дело.

— В чем же, милая моя? — она очнулась и посмотрела на меня удивленно.

— Это я перенервничала, нет у них в самом деле никакой температуры. И с градусником всё в порядке.

И это было действительно так. Просто я перебдела, как говорится, а теперь от смущения не знала, куда глаза деть. Всё семейство переполошила и заставила стариков бегать в гостиницу. Но они не злились. Вроде бы.

Никакого упрека в глазах я не видела, скорее, они выдохнули с облегчением.

— Вот и славно, — заявила бабушка, — тогда спать я пойду. И вы ложитесь. Завтра домой поедем, загостились уже.

— Домой? — я не поняла, и мой взгляд метнулся к Гордею.

Глава 30

Эля

Он уже было собрался мне что-то объяснить, но осекся, дед тоже решил уйти вслед за бабушкой, и надо было с ним попрощаться.

— Капа, а ты же не попробовала моего варенья, — сказал вдруг Соломон Агафонович бабуле.

— И что я там не ела? — фыркнула она, степенно направляясь на выход. — Сама варенье варю каждый сезон, только вот эти, — тыкнула в меня пальцем, — не едят.

Он вразвалочку шел за ней.

— Морошковое, как ты любишь.

Бабуля даже остановилась.

— А ты где морошку-то взял, Соломоша? Неужто на болото ходил в твои-то годы?

— Да какие мои годы? — раздухарился он. — Что за моду завела про возраст мой напоминать? Я еще ого-го!

— Это ты рассказывай постоялицам, которым градусники ставишь!

— Так будешь варенье? Я не понял. Чай бы заварили липовый. Время еще детское. Посидим, вспомним старые времена.

— Вот заладил, старые, старые, будто мне сто лет!

— Сто — не сто, а годы наши не те. Зато опыт, мудрость опять же, — разглагольствовал дед, а бабуля расплылась в улыбке.

Подобрал-таки дед ключик к моей упрямой и несносной бабуле.

— Верно ты, Соломоша, говоришь, — рассказывала она уже на лестнице, мы едва слышали остаток разговора, — я, знаешь ли, одно поняла — без нас детям ну никак не справиться! Пропадут без старой гвардии!

— Да-да… — поддакивал дед.

И они ушли, присев на своего любимого конька, и мы от этого бормотанья стариков с Гордеем, едва остались одни, захихикали как дети. Смешные они, но такие трогательные.

— Так мы уезжаем завтра? — не стала я медлить и задала интересующий меня вопрос.

Внутри самую малость зрела обида. Почему бабушка знает об отъезде, а я не в курсе?

— Да, Эль, на работу всем пора выходить, я тебе как раз шел сказать, да перепугался, что дети заболели, всё из башки вышибло.

— Извини, я правда всех переполошила, — я неловко улыбнулась, покраснела до кончиков ушей, а из головы всё не шел момент, когда мы почти-почти поцеловались.

Неужели бы это случилось, не зайди в комнату наши родные? Сердечко в груди так и трепыхалось от всколыхнувшихся чувств, и надежда билась ключом. Надежда на то, что Гордей снова захочет меня поцеловать.

Вот только как он это сделает, если уже завтра мы будем порознь?

Я не хотела грустить по этому поводу и особенно не хотела, чтобы Северов заметил мою грусть, но он был поразительно чутким. Подошел, протянул руку и убрал прядку мне за ухо, и по коже вмиг понеслись крохотные огоньки.

— Эль, ты же в курсе, что вы ко мне домой поедете? — сказал так, словно это само собой разумеющееся.

— Что? — оторопело уставилась на него и радовалась, что не открыла рот от изумления.

Мне не послышалось?

— А что тебя удивляет? — Он говорил, а сам всё на губы смотрел, я всем существом этот взгляд чувствовала, оттого с трудом внимала его словам. Еще и пальцы его ласковые, действующие на мою женскую суть как живительный источник. — Я же сказал, что вы теперь моя семья. Торопить я тебя не стану, все-таки мы друг друга знаем всего ничего. Но знай, Эля, намерения у меня серьезные. Я никакого другого варианта не вижу, кроме как сделать тебя женой и матерью своих детей.