Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

Отсмеявшись со всеми, я почувствовала, что мне пора домой. От смеха, который то и дело сотрясал наши посиделки, у меня уже болели щёки. Но странное впечатление от сна так и не прошло до конца.

— Ладно, ребят. Мне пора, — стала собираться я.

— Уже уходишь? Кстати, а что там за девочка сидела рядом с тобой, когда ты спала? — спросила меня Даша, жуя кусок остывшей пиццы.

— Девочка? — я застыла с кончиком покрывала в руке, как Стив тогда, в гостевой комнате.

— Да, сидела рядом, сушила волосы, а потом оделась и ушла. — Одна ушла?

— Ага. Мы подумали, что это твоя знакомая.

— Не знаю… — пожала плечами я. — Крепко спала, не видела! Поеду! До встречи!

Я села на велосипед и уехала…

Автобус, девочка — кого можно удивить такими совпадениями?

15

Поздно вечером мне постучали в окно. Кухонное. Я тогда ещё не спала, хотя теперь трудно сказать об этом с полной уверенностью. Мы с Мишей долго читали вслух, по очереди — и не стихи, а повесть Виктора Астафьева «Звездопад». Надо сказать, что Миша почти никогда не плакал над прочитанным. Даже любимейшие стихи не отзывались в нём слезами. А военная проза Астафьева — отзывалась. Я как раз думала об этом, когда в окно два раза стукнули. Мысль о том, что там может быть не закрыта форточка, чуть не свела меня с ума. Я лежала в постели не шелохнувшись… И только минут через десять (стук не повторился) отважилась подняться и босиком, на цыпочках прокрасться в кухню, чтобы поглядеть в окошко, которое от страха показалось мне чёрным ночным порталом между мирами. Между прошлым и будущим, землёй и небом, кнутом и пряником, Тимоном и Пумбой… Какие там ещё существуют бинарные оппозиции?

Форточка «портала» действительно была открыта. А на столе, стоявшем прямо под ней, лежали ромашки на длинных — кое-где с корнями — стебельках и васильки. Целый букетик, рассыпавшийся в полёте. Цветы немного пахли табаком и ещё совсем тонко — второй заводской сменой…

16

На следующий день я собиралась съездить на велосипеде на кладбище — навестить родные могилки, прибраться там, отнести букетик цветов Сталине Леонидовне в благодарность за дом, в котором мне так странно и интересно жилось. В доме, конечно, то и дело что-то ломалось, требовало починки, поклейки, замены, но это говорило лишь о том, что дом жил, а потому я быстро смирилась с этими мелкими неурядицами и даже наловчилась с ними справляться.

В общем, поездку на кладбище решено было отложить: если я и там где-нибудь встречу Стива или потустороннего ребёнка, мне, боюсь, придётся остаться по ту сторону реальности насовсем. Но тогда не получится вести наших разговоров с Мишей! Об этом, признаться, я буду очень жалеть.

Полдня мы провели в разговорах. Если вы думаете, что при этом мы не успевали работать, а просто трутнями гудели друг над другом, вы ошибаетесь. Во-первых, мы вели работу над нашим литературным проектом и даже собирались подавать его на грант. Во-вторых, Миша продолжал трудиться над переводами и статьями. В-третьих, я приняла решение возобновить работу: а) над книгой рассказов, б) над презентациями для собственного онлайн-курса по русскому языку. И откуда столько сил взялось у человека, имеющего жуткие проблемы со сном? Жуткие — в прямом смысле.

В этот раз мы говорили с Мишей не о стихах. Я подробно рассказала ему всё, что со мной происходит. Он внимательно выслушал.

— Знаешь, Ник, с тех пор как мы прочитали твою повесть, я не раз думал о той девочке, Джейн. Меня удивило, что тогда ты не придала почти никакого значения этому персонажу. А ведь он там важнейший.

— Что такого в этой Джейн, Миш? Разве это не просто монстрик?

— Конечно, нет! Всё куда серьёзнее.

— Ты о чём? Я просто старалась придумать интересный сюжет — и всё. К тому же он навеян то ли детскими книгами, то ли американскими фильмами… Что тут такого?

— Послушай, но ведь ты знаешь, как часто замысел произведения оказывается куда уже, чем то, что получается в итоге? Мне кажется, не только Тори, но и Джейн — автобиографический персонаж. Они вернулись к тебе — и надо понять зачем…

То, о чём говорил Миша, вообще не приходило мне в голову. Я смотрела свои сны так же, как простак в кинотеатре смотрит очередной блокбастер.

— Но, Миша, я придумала эту Джейн двадцать лет назад я раз перечитывала эту повесть без тебя. И ничего подобного не было.

— А сколько раз ты читала её любящему тебя человеку?

— Хм… После Гришки — ни разу.

— И что, никто никогда этим не интересовался?

— Никто.

— А ведь любимые были…

— Были. Да сплыли.

— Знаю. Но вот мы с тобой нашлись на свете — и теперь с каждым днём всё больше оживаем. И все эти частички, которые, может быть, давно жили у нас на дне, хотят теперь соединиться…

— И что получится?

— Как что? Получишься ты. В полный рост.

— А ты?

— И я вместе с тобой. За компанию.

…После обеда я долго копалась в сараюшке в поисках маленьких граблей и тяпки. Потом налила бутылку воды, бросила в рюкзак резиновые перчатки. И без тени тревоги поехала на кладбище.

17

Был пасмурный вечер, как будто перед грозой. Мы сидели под ольхой и пили кофе из термоса. В кофе было добавлено несколько капель коньяка или виски.

— Ты так и не рассказал мне, что тогда было в лесу. Ну, после моего прихода…

— Что было… Мы её встретили. Действовать старались по плану. Не показывать страх. Хотя она, конечно, чует его за милю. А план был в том, чтобы поговорить с ней по-доброму, услышать её, хоть немного отвоевать её душу у того зла, что держит её в тисках. И это не мистическое зло. Это обида, которая не даёт ей обрасти шерстью и навсегда скрыться в зарослях. Знаешь, когда ты обижен, дуться в одиночку не слишком весело. Хочется, чтобы весь мир узнал о том, как раздуты твои щёки. Она ребёнок, и ей хочется того же. Как она только не ругала нас, какими проклятьями не осыпала! Жорж трясся от страха, уткнувшись мне в живот. Эти слёзы смешили её А потом тихо-тихо, в кулачок, заплакала Тори. Джейн замолчала остановилась, хотя до этого она колесом ходила по опушке, как акробат, и кричала, как бешеная. Мы стояли